Телефон звонит резко, и Даша вздрагивает.

— Дашенька, вы? Я звоню снизу, за углом ждет машина. Спускайтесь скорее…

Даша сует ноги в сапожки, тянет вверх длинную "молнию", бросает в матерчатую сумку туфли, хватает пальто с вешалки — длинный шарф волочится по полу — и вдруг опускается снова на стул. Она сидит как каменная, и вставать ей не хочется. Неужели она боится? Очень похоже. Лицо Андрея забылось, в памяти отдельные только черты, она не знает, о чем с ним говорить, она вообще ничего не знает. Все нежное куда-то делось, остались неуверенность, слабость, острое предчувствие неудачи, самый настоящий страх.

— А вот и я! — Большая фигура заслоняет дверной проем. — Еле уговорил вахтершу, чтоб пропустила.

Андрей подходит к Даше, вглядывается в лицо.

— Что с вами, Даша? Вам плохо?

Он садится перед нею на корточки, берет ее руки в свои. Темные глаза тревожны, лицо загорело еще сильней, седые волосы — как снег на весенней земле. Даша качает головой, но тревога в его глазах не исчезает, растет: "Надя всегда была слабенькой…"

— Нет, не плохо, честное слово, — говорит Даша.

Он тяжело роняет голову ей на колени, и Даша опускает на нее тонкую руку.

— Я просто волнуюсь, — беспомощно признается она.

— Не надо, Дашенька. Я был дураком тогда, в январе, столько об этом думал… Одичал я в своей берлоге, отвык от женщин, забыл вашу сложность. И самолюбие… Теперь вспомнил.

Он отрывается от Даши, встает, поднимает ее со стула, обнимает осторожно и крепко.

— Поехали лучше ужинать. Вы какой ресторан любите?

— Я их вообще не люблю.

— Ну тогда кафе — какое?

— Никакого не надо.

— Может быть, погуляем?

— Нет.

Андрей отстраняет ее от себя.

— Тогда… что же?

Он смотрит на нее почти испуганно, но Дашу его испуг не останавливает. Какие кафе, рестораны? Она без него больше не может.

— Поехали к вам, пить чай, — говорит она традиционно мужскую фразу.

Андрей неуверенно улыбается.

— Ух ты какая храбрая…

— Андрей, не надо, — чуть не плачет от волнения Даша. — Не надо смеяться!

— Я смеюсь над собой, дорогая моя! Решил, что теперь-то ошибки не сделаю…

Машина летит по весенней Москве. Вырвавшись на свободу, ныряет в сретенские горбатые переулки, катится ниже и ниже по сухому уже асфальту, мимо деревьев, тянущих к небу жаждущие тепла ветки. Взвизгнув тормозами, она замирает у высокого, узкого, как пенал, дома. Все, приехали.