— Мамуль, это опять я. Мамуля, а ты как? Как сердце?

Екатерина Ивановна снисходительно смеется в трубку:

— А-а-а… мучит совесть, грешная дочь? Бросила нас одних… Да нет, все нормально, прекрасно провели без тебя вечер! И сердце в порядке. Иди работай. Про курицу не забудь…

Даша вздыхает. Курица нужна позарез, даже, пожалуй, две: с продуктами плохо, приходится думать о них бесконечно, ими без конца заниматься, жизни в ущерб. Но теперь на душе у нее так легко и свободно, что ее не раздражает ничто. Размахивая беспечно сумкой, она идет через дворик, а у лестницы ее ждет Ерофеев.

— Здрасте, — торопливо бросает он. — В концепции Рыбакова по древним славянам есть одна неточность…

Стекла очков воинственно блестят на солнце.

— Володя! — Даша с веселой досадой смотрит на Ерофеева. — Да плюньте вы на эти концепции! Влюбитесь, Володя!

— Не понял…

Ерофеев строго смотрит на Дашу, поправляет пальцем падающие на нос очки.

— И очки почините, — смеется Даша. — Вот прямо сейчас, шагайте на Арбат и вставьте новые стекла.

— Какие стекла? — возмущается Ерофеев, — При чем тут Арбат? В Ленинке у меня заказаны книги…

Даша снова смеется, машет рукой, бежит дальше. Наверху, у тяжелых дверей, останавливается.

— Володя! — голос звенит в ясном весеннем воздухе. — Все правильно: с любой концепцией стоит поспорить… Зайдите в час тридцать ко мне на кафедру.

Ерофеев удовлетворенно кивает и скрывается под аркой — пошел, значит, в буфет, по пирожки.