Оглушительный рёв поезда всё не смолкал, Итан отступил к перилам моста и опёрся о них, чтобы не рухнуть.

– Рассчитывал на честь Фелбригга? –спросил Гэмбл, когда шум утих. – В душе он бюрократ. И всегда будет подчиняться вышестоящему звену. Тэтхем и Дженкин убедили его, что их планы идут во благо Англии.

Итан молча уставился на него. Боже всемогущий. Комиссар полиции собирался допустить, чтобы десятки ни в чём не повинных людей, включая женщин и детей, получили увечья и были убиты... и всё это ради политического преимущества.

– ... ограбил сейф Тэтхема в мою смену, ублюдок, – раздражённо говорил Гэмбл. – Дженкин не пустил мне пулю в лоб только лишь потому, что сам заварил кашу, пригласив доктора Гибсон на званый вечер. – Он медленно приблизился к Итану. – Я не хотел прикончить тебя вот так. Мне хотелось честного боя.

– Всё было честно, – из последних сил проговорил Итан. – Я должен был... предвидеть твоё появление. – В горле рокотала жидкость с привкусом соли. Он кашлянул и увидел брызги крови на земле. Согнувшись, он взглянул сквозь каменную балюстраду на тёмную гладь воды внизу. Приподнявшись, он тяжело упёрся в перила.

Одержать победу было невозможно. Пути к спасению не существовало.

– Да, должен был, – согласился Гэмбл. – Но ты неделями не думал ни о чём, кроме той зеленоглазой стервы. Она довела тебя до этого.

Гарретт.

Она не узнает, что в самом конце, он думал о ней. Никогда не выяснит, что значила для него. Умирать оказалось бы намного легче, если бы он ей рассказал. Но Гарретт заживёт спокойно, как и раньше. Она была сильной, выносливой женщиной, животворящей силой.

Итан волновался лишь о том, что некому будет приносить ей цветы.

Как странно, что в последние мгновения жизни, он не испытывал ни гнева, ни страха, только душераздирающую любовь. Итан растворялся в ней. Вокруг не оставалось ничего, кроме тех чувств, которые в нём вызывала Гарретт.

– Она того стоила? – глумился Гэмбл.

Вцепившись в перила позади себя, Итан едва улыбнулся.

– Ага.

В следующее мгновение он откинулся назад и, позволив ногам подняться по инерции вверх, его тело перекувырнулось назад, и свалилось в воду, ногами вперёд. Во время головокружительного падения он смутно осознавал, что прогремели другие выстрелы. Затаив дыхание, Итан приготовился к столкновению.

Мир взорвался и его окутала мерзкая, ледяная темнота, словно он очутился в аду после того, как в нём потушили огонь и серу. Жидкая смерть. Итан вяло боролся, не в состоянии ни видеть, ни дышать. Наконец, он достиг того уровня повреждений, которые его тело не могло больше переносить.

Его затягивало вниз, в настырную тишину, где не существовало ни времени, ни света, ни ощущения самого себя. Он сгинул в водах могучей реки, над которой возвышался город с миллионами жителей и бескрайним небом, его тело ни что иное, как мельчайшие частицы ускользающей человеческой жизни. В ударах ослабевающего сердца эхом отдавалось лишь одно имя... Гарретт... Гарретт. Она была где-то здесь. Недалеко. Он цеплялся за эту мысль, пока древнейший поток уносил Итана навстречу его участи.

Глава 15

– Элиза, – устало проговорила Гарретт, потирая глаза, – только потому что мой отец чего-то хочет, не означает, что ты должна потакать его желаниям.

Они стояли на кухне, где в воздухе витал насыщенный аромат традиционного рождественского пирога¹⁷. Повариха заняла оборонительную позицию:

– Я дала ему тонюсенький кусочек, не шире вашего пальчика, смотрите, сейчас покажу вам пирог...

– Не хочу я смотреть на пирог. Я хочу, чтобы ты придерживалась недельного меню, которое я тебе выдала.

– Не может же он питаться, как инвалид.

– Он и есть инвалид.

Отработав долгие часы в клинике, Гарретт вернулась домой и обнаружила, что Элиза самостоятельно приняла решение приготовить одно из самых любимых блюд отца, традиционный рождественский пирог невообразимых размеров, который являлся слишком тяжёлой едой для его пищеварительной системы. А ещё кушанье было чересчур дорогим, в него входило шесть фунтов смородины и изюма, три пуда почечного сала, два - сахара, два - говядины, по пинте вина и бренди, и всевозможные специи, всё это запекалось в мучном корже до тёмной, липкой субстанции.

Из комнаты отца, наверху, не доносилось ни звука, Элиза уже успела отнести ему кусок, и он, несомненно, поглощал лакомство, как можно быстрее.

– Через пару часов, он будет жаловаться на боли в животе, – сказала Гарретт. – В этот пирог входят все ингредиенты, которые ему противопоказаны, начиная с сахара и заканчивая салом.

Наполовину извиняясь, наполовину защищаясь, Элиза ответила:

– Раньше мистер Гибсон ел его каждое воскресенье, а теперь ему и кусочка не разрешают взять в рот. Что из удовольствий ему остаётся? Ни жены, ни сладкого, ходит с трудом, глаза слишком слабы для чтения... только сидит в своей комнате и считает дни до следующей игры в покер. Позвольте ему хоть чуток радости, скажу я вам.

С губ Гарретт готов был сорваться раздражённый ответ, но она прикусила язычок, обдумав сказанное поварихой.

Слова Элизы имели смысл. Стэнли Гибсон когда-то вёл активный образ жизни, служил констеблем в Лондонской полиции, а теперь большую часть времени проводил в тишине своей комнаты. В светлой и уютной, но всё же, должно быть, она иногда казалась тюрьмой. Что плохого, если время от времени потакать его небольшим слабостям?

Делая всё возможное для поддержания того, что осталось от физического здоровья, Гарретт не должна отказывать ему в маленьких удовольствиях, которые делали жизнь терпимой.

– Ты права, – неохотно согласилась она.

У Элизы отвисла челюсть.

– Правда?

– Я согласна, что время от времени, все заслуживают толику радости.

– Справедливые слова, доктор.

– Однако, если конкретно эта "радость" не даст заснуть ему полночи из-за боли в животе, ты мне поможешь.

Губы служанки растянулись в ухмылке.

– Да, доктор.

Навестив отца, который выглядел невероятно довольным собой и решительно настаивал на том, что пирог ничем ему не навредит, Гарретт спустилась вниз, в приёмную. Она села за секретер, и начала разбирать корреспонденцию, ковыряясь в пироге, который принесла Элиза. Ей удалось проглотить лишь пару кусочков. Гарретт никогда не питала любви к сладко-острым блюдам и, конечно, не разделяла пристрастия отца к этому кушанью. По её мнению, рождественский пирог являлся ничем иным, как мешаниной ингредиентов, запечённой в корже. Пища была тяжёлой и служила поводом для возникновения несварения.

Хотя живот крутило и до пирога. Весь день она переживала, зная, что Итан уже отнёс изобличительные сведенья в Скотланд-Ярд. Механизм правосудия уже был запущен, и оба, лорд Тэтхем и сэр Дженкин, уйдут в оборону, пытаясь спасти свои шеи. Гарретт успокаивала себя тем, что Итан хорошо знаком с каждым закоулком Лондона и твёрдо стоит на ногах, как никто другой. Он мог постоять за себя.

Через несколько дней, когда конспираторов посадят за решётку, Итан придёт её навестить. От мысли, как она увидит его на пороге дома такого большого, красивого и, возможно, немного нервного, когда она пригласит Итана внутрь, у неё поднималось настроение. Они станут обсуждать будущее... их общее будущее, и Гарретт убедит его, что несмотря на опасения, вместе они будут счастливее, чем порознь. И если он не сподобится сделать предложение, ей придётся взять дело в свои руки.

Как делаются предложения руки и сердца?

В романах о помолвке говорилось, как о свершившемся факте, пара появлялась после прогулки под луной уже обручённой, предоставляя читателям самим додумать сцену. Гарретт слышала, что ухажёры опускались на одно колено, но она могла поступить так только, если собиралась помочь погрузить человека на носилки скорой помощи.

Поскольку складные романтические фразы едва ли являлись её сильной стороной, то будет лучше, если предложение сделает Итан. Он скажет что-нибудь милое и поэтичное со своим очаровательным ирландским акцентом. Да, она найдёт способ, как заставить именно его предложить брак.

Неужели она действительно рассматривала брак с мужчиной, которого знала всего ничего? Если бы другая женщина оказалась в такой ситуации, Гарретт посоветовала бы ей подождать и побольше узнать о предполагаемом муже. Шансов, что всё пойдёт не так, было больше, чем в пользу радужной перспективы.