Перенос делосской казны в Афины был приемлем для всех афинян, даже для олигархов. Однако избиратели не были склонны тратить сколь-нибудь значительную часть этих средств на украшение родного города — то ли в силу неких угрызений совести, то ли тайно надеясь на то, что деньги могут быть присвоены более прямым способом и пойти да удовлетворение их собственных нужд и потребностей. Предводители олигархии играли на этих чувствах столь ловко, что, когда близилось голосование в народном собрании, поражение Перикла казалось неизбежным. Плутарх рассказывает прелестную историю о том, как хитроумный афинский правитель переломил ход событий: «Прекрасно, — молвил Перикл, — пусть стоимость этих зданий будет отнесена не на ваш, а на мой счет, и пусть на них будет написано мое имя». Услышав эти слова и то ли поразившись величию его духа, то ли ревнуя о славе подобных деяний, громкими криками они запретили ему нести издержки… и решили не жалеть никаких средств, пока все не будет завершено».

Работы шли своим чередом, и особой поддержкой и содействием Перикла пользовались Фидий, Иктин, Мнесикл и другие художники, трудившиеся над осуществлением его мечты. В то же время он покровительствовал литературе и философии, и если в других греческих городах того периода вражда партий обессиливала граждан, а литература увядала, растущее богатство и демократическая свобода Афин, соединенные с мудрым и просвещенным руководством, положили начало Золотому веку. Когда Перикл, Аспасия, Фидий, Анаксагор и Сократ приходили в театр Диониса на пьесу Еврипида, Афины могли воочию лицезреть жизнь Греции в ее кульминации и единстве: политика; искусство, наука, философия, литература, религия и нравственность существовали не врозь, как на страницах хроник, но были вплетены в одну многоцветную ткань национальной истории.

Привязанности Перикла колебались между искусством и философией, и он, пожалуй, затруднился бы ответить, Фидий или Анаксагор заслужил большую его любовь; возможно, он увлекся Аспасией в поисках компромисса между красотой и мудростью. К Анаксагору он, говорят, питал «чрезвычайное уважение и восхищение»[882]. По словам Платона[883], именно философу политика Перикла была обязана своей глубиной; Плутарх считает, что из продолжительного общения с Анаксагором Перикл вынес «не только высокий образ мыслей и возвышенность речи, свободной от плоского, скверного фиглярства; серьезное выражение лица, недоступное смеху, спокойная походка, скромность в манере носить одежду, не нарушаемая ни при каком аффекте во время речи, ровный голос и тому подобные свойства Перикла производили на всех удивительное впечатление» [перевод С. И. Соболевского]. Когда Анаксагор состарился, а Перикл с головой ушел в государственные заботы, политик позволил философу на время выпасть из своей жизни; но позднее, узнав, что Анаксагор умирает от голода, Перикл поспешил ему на выручку и смиренно принял его упрек: «имеющие надобность в светильнике подливают в него масло»[884].

Кажется невероятным, но — по размышлении — в высшей степени естественным, что этот непреклонный «олимпиец» был весьма восприимчив к женскому очарованию; самообладание боролось в нем с утонченной чувственностью, и государственные труды, несомненно, усилили в нем нормальное мужское влечение к женской ласке. Перикл был давно женат, когда повстречался с Аспасией. Она была причастна к созданию того типа гетер, которому предстояло сыграть столь деятельную роль в афинской жизни; то была женщина, отвергавшая затворничество, на которое обрекал афинянок брак, и предпочитавшая не освященные законом союзы, иногда даже относительную неразборчивость в связях, если благодаря этому она могла наслаждаться той же свободой передвижения и поведения, что и мужчины, разделяя при этом их культурные интересы. Мы не располагаем свидетельствами красоты Аспасии, хотя древние авторы говорят о ее «маленькой, грациозной стопе», «серебристом голосе» и золотистых волосах[885]. Беззастенчивый политический враг Перикла Аристофан отзывается о ней как о милетской куртизанке, открывшей роскошный бордель в Мегарах и доставившей теперь некоторых своих девушек в Афины; великий комедиограф деликатно намекает, что конфликт между Афинами и Мегарами, ввергнувший Грецию в Пелопоннесскую войну, разразился потому, что Аспасия упросила Перикла отомстить за нее мегарцам, похитившим некоторых ее работниц[886]. Но Аристофан не был историком и заслуживает доверия лишь тогда, когда не затронуты его интересы.

Прибыв в Афины около 450 года, Аспасия открыла школу риторики и философии и решительно способствовала высшему образованию и выходу на общественную арену женщин. Ее классы посещали многие девушки из благородных семей, а некоторые мужья приводили к ней учиться сврих жен[887]. На ее лекции приходили и мужчины, среди них — Перикл и Сократ, возможно, также Анаксагор, Еврипид, Алкивиад и Фидий. Сократ говорил, что искусству красноречия научился он у нее[888], и, если верить кое-каким древним слухам, государственный деятель унаследовал ее от философа[889] Периклу пришлась очень кстати любовь его жены к другому мужчине. Он предоставил ей свободу в обмен на свою, и она согласилась, выйдя замуж в третий раз[890]; Перикл же ввел в свой дом Аспасию. Согласно его же закону от 451 года, он не мог взять ее в жены, так как она была уроженкой Милета; ребенок от нее был бы незаконнорожденным и не имел прав на афинское гражданство. По-видимому, любовь к ней Перикла была искренней, даже супружеской: он никогда не покидал дома и не входил в него без поцелуя и в конце концов завещал свое состояние сыну, которого ему родила Аспасия. С этого времени он отказался от общественной жизни, протекавшей за стенами его дома, и посещал только агору или заседания совета; народ Афин начинал жаловаться на его высокомерие. Со своей стороны, Аспасия превратила их дом в своего рода французский просветительский салон, где плодотворно взаимодействовали искусство, наука, литература, философия и политика. Красноречием Аспасии восторгался Сократ, который приписывал ей надгробную речь наподобие той, что была произнесена Периклом над первыми воинами, павшими в Пелопоннесской войне[891]. Аспасия стала некоронованной царицей Афин, законодательницей мод и вдохновляющим примером душевной и нравственной свободы для других женщин.

Консерваторы были возмущены всем этим и воспользовались ситуацией в собственных целях. Они осуждали Перикла за то, что он руководит войной греков против греков, как в случае с Эгиной и Самосом; ему предъявили обвинение в растрате государственных средств; наконец, устами безответственных комических драматургов, злоупотреблявших свободой слова, которая царила при Перикле, ему вменили в вину то, что дом его приобрел дурную славу, а сам он вступил в связь с женой сына[892]. Не осмеливаясь выдвинуть ни одно из обвинений в открытую, на Перикла нападали, призывая к ответу его друзей. Фидию они инкриминировали присвоение части золота, отпущенного на отделку хрисоэлефантинной Афины и добились, по-видимому, обвинительного приговора; Анаксагор подвергся преследованию за нечестие, и философ, по совету Перикла, бежал в изгнание; против Аспасии было выставлено схожее обвинение в безбожии (graphe asebeias): она якобы проявляла неуважение к греческим богам[893]. Комедиографы безжалостно высмеивали новую Деяниру, погубившую Перикла[894], и без обиняков называли ее наложницей; один из них, Гермипп, по всей видимости, отрабатывая неправедные деньги, обвинял ее в том, что она прислуживала Периклу в качестве сводни и доставляла ему свободнорожденных женщин на потеху[895]. На процессе Аспасии, который проводился перед лицом ста пятидесяти судей, Перикл выступил в ее защиту, используя все свое красноречие, даже слезы; дело было прекращено. С этого момента власть Перикла над афинским народом начала ослабевать; когда три года спустя к нему пришла смерть, он был сломленным человеком.