Несмотря на быстроту разбирательств, афинские суды, как и суды всего мира, обычно отстают от своего календаря, так как афиняне чрезвычайно охочи до тяжб. Чтобы остудить их пыл, из списка граждан, достигших шестидесятилетнего возраста, жеребьевкой избираются общественные арбитры; тяжущиеся должны представить свой иск и письменное возражение защиты одному из этих арбитров, причем и в этом случае он избирается по жребию в последний момент; обе стороны платят ему небольшой гонорар. Если ему не удается достичь примирения, он выносит приговор, скрепленный клятвой. Обе стороны могут затем обратиться с апелляцией в суды, однако те обычно отказываются заслушивать мелкие дела, которые не были ранее представлены арбитрам. Если дело принято к судебному рассмотрению, вносятся и подтверждаются клятвой официальные заявления сторон, свидетели дают показания и приносят клятвы, и все эти акты подаются суду в письменном виде. Они запечатываются в особый ларец, откуда позднее извлекаются и подвергаются изучению; решение выносит судебная коллегия, избранная по жребию. Должности государственного обвинителя не существует; правительство полагается на частных граждан, привлекающих к суду всякого, кто виновен в тяжких прегрешениях против нравственности, религии или государства. В результате возникает целый класс «сикофантов», сделавших такие обвинения своим регулярным занятием и превративших эту профессию в род шантажа; в четвертом веке они отлично зарабатывают, устраивая — или, лучше сказать, угрожая устроить — процессы против людей состоятельных, считая, что народный суд не пожелает оправдать тех, кто может платить внушительные штрафы[915]. Судебные издержки большей частью покрываются штрафами, налагаемыми на осужденных. Истцы, не сумевшие подкрепить свои обвинения доказательствами, также штрафуются; и если за них подали голоса меньше одной пятой от всех судей, они подвергаются бичеванию или с них взыскивается тысяча драхм (1000 долларов). Обычно в роли собственных адвокатов действуют сами тяжущиеся стороны, которые обязаны лично выступить с первым изложением своего дела. Но ввиду всевозрастающих процессуальных сложностей, а также того, что стороны обнаруживают в судьях известную восприимчивость к красноречию, все чаще нанимают ритора, или оратора, сведущего в праве и призванного поддержать жалобу или доводы защиты либо подготовить от имени и под маской своего клиента речь, которую тот сможет прочесть перед судом. От выступлений таких особых судебных ораторов ведет свою родословную профессия адвоката. О ее древности в Греции свидетельствует замечание Диогена Лаэртского, согласно которому приенский мудрец Биант был красноречивым судебным защитником, всегда применявшим свой талант во имя правого дела. Некоторые из таких адвокатов прикрепляются к судам в качестве эксегетов, или толкователей; дело в том, что многие судьи обладают не большими правовыми познаниями, чем тяжущиеся стороны.

Обычно показания представляются в письменном виде, однако свидетель должен появиться в суде и заверить их правильность клятвой, когда grammateus, или судебный делопроизводитель, зачитывает их перед судьями. Перекрестные допросы не производятся. Лжесвидетельства настолько часты, что иногда суд выносит решение вопреки показаниям, недвусмысленно подкрепленным клятвой. Свидетельства женщин и несовершеннолетних принимаются только в процессах об убийстве; свидетельства рабов — только если они добыты под пыткой; считается само собой разумеющимся, что без пытки они солгут. Такова варварская сторона греческого права, которую превзойдут римские тюрьмы и казематы инквизиции; с ней, возможно, — поспорят тайные застенки полицейских судов нашего времени. В дни Перикла запрещалось пытать граждан. Многие хозяева отказывались использовать своих рабов как свидетелей, даже если от их показаний зависел исход дела, и любой необратимый ущерб, причиненный рабу во время пытки, должен был возместить, кто его причинил[916].

Наказания могут принимать форму порки, штрафа, лишения гражданских прав, клеймения, конфискации имущества, изгнания и смерти; тюремное заключение редко используется в качестве меры наказания. Греческое право покоится на принципе, согласно которому раб должен понести наказание телом, а свободный — имуществом. На одной из ваз изображается раб, подвешенный за руки и ноги и немилосердно бичуемый[917]. Обычной карой для граждан являются штрафы, размеры которых иногда столь высоки, что навлекают на демократию упрек в наполнении своего кошелька за счет несправедливых приговоров. С другой стороны, осужденный и его обвинитель вправе указать штраф или кару, которые они сочтут справедливыми, после чего суд выбирает между предложенными взысканиями. Убийство, а также святотатство, измена и некоторые другие, незначительные, с нашей точки зрения, преступления, караются смертью и конфискацией; однако ожидаемой казни можно избегнуть, отправившись в добровольное изгнание и бросив свое имущество. Если обвиняемому гражданину претит бегство, казнь производится насколько возможно безболезненно: ему подается зелье из болиголова, которое постепенно парализует тело, начиная с ног, и убивает, подступив к сердцу жертвы. Осужденного на казнь раба иногда беспощадно забивают насмерть[918]. Случается, что приговоренного — до или после смерти — сбрасывают с обрыва в пропасть, называемую barathron. Если смертный приговор налагается на убийцу, казнит его государственный палач в присутствии родственников жертвы, как бы в виде уступки старинному обычаю и духу мести.

Афинское законодательство не столь либерально, как можно было бы ожидать, и не слишком далеко ушло от законов Хаммурапи. Его основным недостатком является предоставление юридических прав только свободным мужчинам, которые едва составляют седьмую часть населения. Даже свободные женщины и дети исключены из гордой гражданской исономии; метеки, чужестранцы и рабы могут предъявлять иск только через покровительствующего им гражданина. Шантаж сикофантов, частые пытки рабов, смертная казнь за мелкие правонарушения, своекорыстные злоупотребления в ходе судебных слушаний, расплывчатость и ослабление юридической ответственности, восприимчивость судей к спектаклям ораторов, их неспособность остудить современные страсти знанием прошлого или мудрым предвидением будущего — таковы пороки правовой системы, которой из-за ее сравнительной мягкости и непродажности завидовала вся Греция и которая была достаточно надежна и практична, чтобы предоставить афинской жизни и собственности упорядоченную защищенность, столь необходимую для экономической деятельности и нравственного совершенствования. Мерилом афинского права является то почтение, какое испытывает к нему почти каждый гражданин: для него законы — это сама душа Афин, само существо благости и силы родного города. Наилучшим отзывом об афинском законодательстве является та готовность, с которой другие греческие государства перенимают значительную его часть. «Пожалуй, каждый согласится, — говорит Исократ, — что наши законы были и остаются для человечества источником многочисленнейших и величайших благ»[919]. Впервые в истории мы имеем дело с властью не людей, но законов.

Афинское право господствует во всей афинской империи, пока она существует; остальной же Греции так и не было суждено прийти к общей системе юриспруденции. Международное право представляет в Афинах пятого века столь же жалкую картину, что и в современном мире. И все же внешняя торговля нуждается в некотором своде законов, а Демосфен утверждает, что в его времена коммерческие договоры (symbola) столь многочисленны, что законы, регулирующие торговые споры, «повсюду одни и те же»[920]. В согласии с этими договорами учреждаются консульские представительства, гарантируется исполнение сделок, а решение суда одной из стран-участниц договора является действительным и в других странах[921]. Данная мера, однако, не способна покончить с пиратством, вспыхивающим всякий раз, когда господствующий флот ослаблен или теряет бдительность. Постоянно быть настороже — такова цена порядка и свободы; беззаконие, словно волк, рыщет вокруг любой благоустроенной страны в поисках слабого места, которое можно использовать как лазейку. Право города разорять граждан и собственность других городов допускается некоторыми городами до тех пор, пока оно ясно не запрещено договорами[922]. Религии удалось обеспечить неприкосновенность храмов, если только они не служат военными базами; она защищает послов и паломников на время общеэллинских празднеств, настаивает на официальном объявлении войны перед началом боевых действий и заключения по первому требованию перемирия для погребения павших. Применения отравленного оружия принято избегать, а военнопленные обычно обмениваются или выкупаются по общепризнанной цене в две — позднее в одну (100 долларов) — мину за каждого[923]; в остальном война между греками отличается той же жестокостью, что и в современном христианском мире. Часто заключаются договоры, торжественно освящаемые благочестивыми клятвами; но они почти всегда нарушаются. Нередко создаются альянсы, иногда перерастающие в долговременные союзы, подобные Дельфийской амфиктионии в шестом веке, Ахейскому и Этолийскому союзам — в третьем. При случае два города обмениваются любезностью, известной как исополития и предоставляющей гражданские права жителям обоих городов. Иногда устраивается международный третейский суд, однако решения, к которым он приходит, очень часто отвергаются или не принимаются во внимание. По отношению к иностранцам грек не испытывает никакого нравственного долга и не имеет иных юридических обязательств, кроме определенных договором; они являются barbaroi[924], не «варварами» в нашем смысле слова, но посторонними — чужаками, говорящими на непонятном языке. Только в лице стоических философов космополитической эры эллинизма Греция возвысится до концепции нравственного закона, охватывающего все человечество.