Гюнтер кивнул Ханкину, чтобы тот отвязал швартовочный трос, и при помощи шеста подвёл лодку вплотную к берегу, дабы уменьшить длину прыжка в лодку. Теперь Ханкину было непросто это сделать, по сравнению с теми безрассудными прыжками, что он устраивал раньше.

— Сомневаюсь, что в аббатстве продали бы лошадь. Они здорово пострадали после последнего мора. Очень много животных полегло, да и людей тоже.

— Думаю, для меня они бы сделали исключение. — Уильям похлопал по кожаной сумке на поясе.

Ханкин резко оторвал взгляд от кормы. Гюнтер прочитал его мысли. Если у Уильяма де Эшена были полномочия конфисковать лошадь, значит, он легко мог изъять и лодку, им повезло, что он согласился заплатить.

— Я разъезжаю по поручениям короля, — гордо произнёс Уильям. — Раньше я по таким заданиям не ездил, но гонцов со срочными депешами отправляют в Англии по всем городам и весям. Обычных гонцов уже не хватает, по крайне мере, в Эссексе.

— Французы напали? — нетерпеливо спросил Ханкин. — Надо приготовить города к осаде?

Уильям обернулся, снисходительно улыбнувшись.

— Рвёшься в бой, мой мальчик? Понимаю. Я был таким же в твоём возрасте. Но если начнётся война, тебе придётся сражаться не с французами, а с англичанами.

Ханкин вскочил, негодуя.

— Я ни за что не стану сражаться с соотечественниками, как и любой на моём месте.

Уильям ухмыльнулся.

— Эту весть я и собираюсь донести до ваших отцов. Эссекс вышел на улицы. Местное население взбунтовалось против парламента. Они идут через города и селения, набирая там всё больше последователей... Ах! Осторожней!

Уильям схватился за борт, когда лодку резко качнуло. Нос плоскодонки под углом врезался в берег, Гюнтеру с сыном едва удалось сохранить равновесие. Гюнтер отчаянно пытался оттолкнуться от берега и вернуть лодку на середину реки.

— Опасность миновала, мастер Уильям, — произнёс Гюнтер раздражённо, одновременно ругая себя и благодаря Бога, что никто из лодочников не заметил его промаха. — Я не ослышался... Ушам своим не верю...

— Неудивительно, что вы едва не опрокинули лодку, — усмехнулся Уильям. — Я и сам поначалу глазам своим не поверил. Я наблюдал всё это, будучи в Брентвуде, никогда бы не подумал, что они туда доберутся. Сэр Джон де Бэмптон и сэр Джон де Гилдесбург прибыли туда на Троицу, чтобы председательствовать в суде. Я сам не был в суде, но говорят, там судили жителя одной из местных деревень по имени Бейкер. Бэмптон обвинил его в том, что тот якобы утаил кого-то из членов своей семьи, дабы не платить подушную подать, и приказал ему немедленно расплатиться.

Его взгляд пристально изучал реку. Гюнтер заскрипел зубами. Он вспоминал вечер, когда ему бросили в лицо те же обвинения. Он не решился обернуться, но догадывался, что Ханкин подумал о том же самом. Уильям беззаботно продолжил рассказ, не заметив, какой эффект его слова произвели на Гюнтера с сыном.

— Бейкер заявил, что уже заплатил всё, о чём просили сборщики податей, и они в расчёте. Он не собирается платить ещё раз. Представляете, как королевский представитель на это отреагировал? Они не привыкли слышать «нет» от простолюдина. Естественно, он приказал приставам арестовать его. В суде было около сотни человек из Брентвуда и близлежащих деревень. Они встали между Бейкером и приставами, заслонив его, не позволив им арестовать подсудимого, и чем больше Бэмптон угрожал, тем агрессивнее они становились. В конце концов большинство заявили Бэмптону, что они не заплатят ни пенса задолженности подушной подати и не признаю́т его полномочий. Итак, Бэмптон приказал, чтобы его приставы арестовали зачинщиков. Слышали когда-нибудь подобную глупость? Ладно бы с ним был целый отряд, но в суде присутствовала лишь пара приставов. Даже мальчишка-барабанщик сказал бы, что они не справятся с сотней разъярённых мужчин. На них напали всем скопом и вышвырнули Бэмптона и Гилдесбурга с двумя приставами из города. Это я уже видел своими глазами. Королевские эмиссары неслись, сверкая пятками, словно за ними гнались гончие ада, через огромную толпу разъярённых людей, тыкающих в них палками и выпускающих в спину стрелы. Это просто чудо, что никто из горожан от этих стрел не пострадал. Под конец они настолько вошли в раж, что, если бы догнали судей, то разорвали бы их на части.

— Жителей деревни арестовали? — спросил Гюнтер.

Он поёжился, представив какое наказание понесли бунтовщики и их семьи за то, что посмели ослушаться королевского эмиссара.

Уильям покачал головой.

— На ночь они спрятались в лесах. Предполагаю, опасались, что их будут разыскивать вооружённые солдаты, но этого не произошло, а после того, как слухи об этом распространились, жители других деревень также заявили о своём нежелании платить подушную подать, но на сегодняшний день это наименьшее из их требований.

— Неужели их никто не остановит? — раздался с кормы голос Ханкина.

— Парламент вскоре направит туда солдат, мой мальчик. Они вынуждены это сделать. Солдаты повсеместно бросают оружие и бегут, завидев бунтовщиков. Горстка людей бессильна против разъярённой толпы. Я даже слышал, что некоторые солдаты дезертировали и присоединились к мятежникам. Дома и мастерские тех, кто встаёт на их пути, бунтовщики превращают в руины. Мятежники нападают даже на аббатства, заставляя платить выкуп за то, что оставят их в покое. Парламент вынужден принять какие-то меры, но не знаю, какие именно. Говорят, одна половина армии воюет с французами, а другая — на севере, с Джоном Гонтом во главе, где он пытается договориться с шотландцами. Если бы Гонт был здесь, все бунтари уже болтались бы на виселице, но я сомневаюсь, что до него дошли печальные вести.

— Линкольн должен снарядить людей против бунтовщиков? Нас пошлют воевать с жителями Эссекса? — спросил Ханкин.

Уильям снова обернулся.

— Мне об этом ничего неизвестно, мой мальчик. Я послан доставить весть о мятеже в Линкольн. Предупредить отцов города и королевских представителей в этих краях, чтобы были готовы, если и здесь начнётся что-то подобное. Они должны выставить конвой и организовать добровольцев из законопослушных граждан для защиты своих улиц и домов, потому как пламя мятежа может вскоре охватить всю страну.

Глава 41

Дайте больному, на которого наслали падучую, растёртую в порошок человеческую черепную кость, подмешав её в пищу, или испить из черепа самоубийцы, и больной исцелится.

Линкольн

Говорят, однажды непослушный бесёнок залетел пошалить в Линкольнский собор, и за отказ убраться оттуда был обращён в камень, с того дня ему приходится выслушивать все тоскливые проповеди, что там читаются, до тех пор, пока каменные стены храма не обратятся в руины. И это, пожалуй, был самый суровый приговор, даже для строжайшего из судей. Но если бы у злого бесёнка в этот июньский день были уши, то услышанное впервые за долгие годы порадовало бы его чёрное сердечко, ибо в те дни только одна новость была у всех на устах — великое восстание в Эссексе.

Во всех церквях и соборах Линкольна духовенство указывало на настенные изображения Христа, Царя Небесного в окружении ангелов и святых, а ниже — души праведников, склонённых пред ними в благоговении. Они яростно напоминали прихожанам, что весь мирской уклад с его королями, архиепископами и епископами во главе есть ни что иное, как олицетворение данного свыше небесного канона.

Взбунтоваться против короля и парламента означало восстать против самого Господа. Взгляните на несчастные души, истязаемые в аду. Именно это уготовано всем, кто осмелится изменить Богом данный порядок. Хотят ли они видеть, как улицы заливает кровь, как насилуют их жён, насаживают на пики детей?

Горожане и хористы, присутствующие на службах, были так заняты обсуждением последних слухов, что из этих проповедей до них долетали лишь отдельные фразы, а посему они недоумевали: были ли насильники и детоубийцы вторгшимися французами, проклятыми шотландцами или неразумными эссекскими бунтовщиками? Но поскольку все они считались иностранцами, то что ещё можно ожидать от этих варваров, кроме жестокости?

Если бы Роберт присутствовал в тот вторник в церкви на очередной проповеди, то, возможно, волновался бы сильнее, чем сейчас, но он паковал вещи в дорогу, а точнее, этим занималась Кэтлин, проявляя необычайное проворство. Роберту не терпелось добраться до своей любимой гостиницы засветло. В Лондоне он бывал довольно часто и знал примерное время в пути, а если задержится, ему придётся провести ночь на убогом постоялом дворе, где постели кишат вшами, а с вином по отвратности может соперничать только мерзкая еда. Даже если удастся вздремнуть пару минут, не обращая внимания на желудочные колики и храп соседей, то придётся держать под подушкой кинжал, опасаясь лишиться не только денег, но и одежды. Перспектива поездки в Лондон была сродни идее спуститься в ад.