Око Судии встаёт на колени меж влажной кожей и обугленными телами и смотрит вверх…

Видя как изящный сифранг, заливающий землю дождём из смерти, парит высоко, как само будущее – ведьма, насквозь пропитанная огнями своего проклятия и несущая на теле ожоги поверх ожогов.

Оно оборачивается…и зрит старую женщину, источающую ангельскую благодать, и старика, чья сущность – хрипящее пламя и трижды проклятый пепел.

Оно оглядывается вокруг…и видит шранков - хотя они суть нечто, лишь немногим большее, нежели очертания, какие-то сделанные углём наброски - летящих наземь под высверками ведьмовского ремесла, точно состриженные чёрные волосы.

Затем оно очень долго взирает на её живот…

И слепнет.

Укрепиться в юго-восточных брешах, как, собственно, и защищать их, оказалось легче всего – во всяком случае, поначалу. Тидонский король Хога-Хогрим и его вооружённые секирами и каплевидными щитами Долгобородые удерживали руины Дорматуз. Ревущие, краснолицые таны Нангаэлса, Нумайнерии, Плайдеола и других тидонских областей занимали позиции примерно в тридцати шагах позади чёрных стен, выстроившись на грудах щебня. К Северу от них король Коифус Нарнол и его галеоты защищали развалины Коррунц. В отличие от своей товарки Дорматуз, Коррунц рухнула целиком, образовав внутри кольца златозубых стен продолговатый выступ, представлявший собой практически полноценный бастион, обеспечивший воинственным северянам основу, необходимую для формирования их традиционной фаланги и надлежащей стены щитов. И посему они выдерживали бешеный, завывающий натиск своих врагов с дисциплинированным хладнокровием.

Королю Хринге Вулкьелту и его варварам-туньерам выпала задача оборонять наиболее хаотично разбросанные, а потому и наиболее коварные руины – пролом, оставшийся на месте Гвергирух, чудовищной надвратной башни, ранее защищавшей Внешние Врата Голготтерата. Здесь не существовало очевидной позиции для организации обороны. Тыльная часть башни осталась нетронутой, в то время как передовые бастионы превратились в развалины - хотя и в различной степени. Внутренние помещения и этажи, лишённые внешних стен, были открыты на всеобщее обозрение. Каменные блоки, размером с хижины, осыпались и лежали расколотыми. Неповреждённые стены вздымались отдельными участками, представлявшимися малопригодными к обороне. Вместо того, чтобы развернуть войска по периметру руин туньерский Уверовавший король принял решение защищать остатки громадного укрепления, разместив своих облачённых в чёрные доспехи воинов в тех самых залах и помещениях, откуда они несколькими стражами ранее выковыривали уршранков. Такое своеобразное развёртывание означало неизбежные потери, но туньеры и сами рассчитывали пустить тощим кровь. Благодаря своему воспитанию и природной кровожадности, они гораздо больше полагались на секиру, нежели на щит. Они знали, как сокрушить шранков и обратить их в бегство, как сбить их натиск, заставить тварей дрогнуть и отступить, дав себе возможность восстановить силы. И посему выпотрошенные галереи Внешних врат превратились в ужасную бойню.

Но даже их труды и потери меркли перед усилиями адептов Мисунсай. Паря над самими проломами и рядом с ними, тройки колдунов давным-давно обрушивали на истерзанное предполье Угорриора ужасающие Нибелинские Молнии. Они первыми заметили экзальт-магоса, шествующую к ним сквозь хлопья Пелены - яростно жестикулирующую и на самом пределе сил выпевающую хитросплетения убийственного сияния, низвергающиеся на кишащие шранчьи массы. Невзирая на обстоятельства, она двигалась с осторожной медлительностью, словно бы ступая по поверхности, сплошь покрытой какими-то ползающими существами. Внезапно где-то под неюразгорелось сияние гностических Оберегов – светящаяся чаша, с которой столкнулась её всесокрушающая и всесжигающая песнь.

И люди, столпившиеся на кручах Гвергирух, все до единого, увидели как эта чаша разбилась, а сияние Оберегов погасло….

Анасуримбор Серва парила в небесах, словно живой свет, изливающийся на живую круговерть – кишащую и бурлящую массу, бесконечно и неумолимо вливающуюся вовнутрь некого участка поверхности, вне зависимости от того насколько яростно и отчаянно она его выскабливала. Экзальт-магос крушила саму землю, испуская бритвенно-острые параболы разящего света. Целые шранчьи банды просто падали на собственные отрубленные конечности, корчась и извиваясь на грудах своих же трепыхающихся сородичей.

Люди ревели голосами, которые невозможно было услышать, некоторые, торжествующе, но большинство – предостерегающе, ибо любому глупцу было ясно, что она лишь роет яму в песке, скрытом водой.

И, словно бы услышав их, девушка внезапно повернулась к ним лицом, прогрохотав через всю забитую кишащими толпами равнину своим чародейским голосом:

- Ваша императрица нуждается в вас!

И вновь именно лорд Раухурль сумел ухватить благосклонность Шлюхи. Ни с кем не советуясь, он повел своих людей по осыпающемуся, неустойчивому гребню разрушенной внутренней стены Гвергирух до участка, откуда они могли сигануть прямо в шранчьи толпы. Один за другим холька приземлялись среди врагов – двести тринадцать могучих, широкоплечих воинов. Их кожа от охватившего их боевого безумия стала такой же алой, как и волосы, их клинки кружились размытым вихрем, дышащим свирепой, неистовой яростью. С мрачной, неторопливой решимостью верховный тан холька повёл своих людей вглубь беснующихся пустошей. Девять троек адептов Мисунсай сопровождали их, бичуя бурлящее буйство ослепительно-белыми высверками Нибелинских Молний.

Продвигаясь таким строем, они прорубали и прожигали себе путь сквозь кишащие толпами шранков просторы – плотный круг из кромсающих вражью плоть варваров, дрейфующий в окружении колдовских теней и осиянный снопами сверкающих вспышек. Могучие холька раз за разом вздымали, а затем обрушивали на врага свои топоры, с лезвий которых слетали брызги крови, отливающей в разрядах молний ярко-фиолетовыми отблесками. Те, кому, стоя на руинах Гвергирух или на прилегающих к ним стенах, представилась возможность как следует рассмотреть происходящее, всё это казалось кошмаром в той же мере, в какой и чудом – клочком божественной благодати, сделавшей характер и масштаб творящихся на их глазах событий чем-то абсолютным. Некоторым казалось, что судьба всего Мира зависит от исхода этого безумного предприятия, ибо невзирая на всю сверхъестественную мощь и свирепость холька, в их успехе не было и не могло быть ни малейшей уверенности. Людям чудилось, будто они не сделали ни единого вздоха, во время которого они бы не видели, как кто-то из краснокожих воинов падает, забитый дубинами или изрубленный шранчьими тесаками. Окровавленные лица. Глотки, заходящиеся напоённым омерзительным безумием воем. Казалось, боевой круг в любой миг может разорваться под натиском этой вспахивающей землю ярости.

Но холька всё же добрались до светоча экзальт-магоса, и, помедлив не более дюжины преисполненных колоссального напряжения сердцебиений, начали всё также неустанно пробивать себе путь обратно к скорлупе Гвергирух, теперь продвигаясь гораздо быстрее из-за помощи Сервы и поразительной мощи её Метагнозиса.

Слёзы навернулись на глаза людей, узревших, что Благословенная императрица спасена.

Сосеринг Раухурль лично нёс её в своих огромных руках, уже проходя по руинам Нечестивой Юбиль и увлекая Эсменет к безопасности Тракта.

Лишь сто одиннадцать уцелевших холька проследовали за ним.

Инку-Холойнас.

Чем дальше Анасуримбор углублялся во чрево Ковчега, тем больше Маловеби пронизывало ощущение какого-то погружения - словно они, опустившись на дно непроглядно-чёрного моря, проникли внутрь разбитого корпуса какого-то раззолоченного корабля – таков был его ужас.

Всё вокруг, некогда сопротивляясь движению вниз, было опрокинуто и перекручено. При этом, он, учитывая царящий повсюду мрак и собственное жалкое положение, был не в состоянии даже различить пределы помещения, в котором находился, не говоря уж о том, чтобы постичь его предназначение. Он знал лишь то, что они оказались в огромном золотом зале, освещаемом чем-то вроде чудовищной перевёрнутой жаровни размером с Водолечебницы Фембари, закреплённой на громадных, натянутых цепях таким образом, что она формировала нечто вроде потолка, простёршегося над полированным, обсидианово-чёрным полом. Извивающиеся языки бледного пламени сплетались и плясали на её поверхности – блекло-синие, зловеще-жёлтые и искрящиеся белые – только тянулись они, при этом, сверху вниз.