В голосе Келлхуса слышалась нежность и даже ласка, но эти чувства были словно бы приглушёнными, сделавшиеся с годами тусклыми и осторожными, как и всякая ложь, сотворённая в осознании неизбежного неверия.

- И оно было? – спросила она с напряжением в голосе. – Было ли у него на лице…это самое убийство?

- Нет. Он был Уверовавшим королём... Одним из наиболее преданных и благочестивых.

Благословенная императрица просто смотрела на него, оставаясь совершенно непроницаемой, если не считать плещущейся в её глазах муки.

- Так значит Кель просто…просто…

- Его невозможно исправить, Эсми.

Задумавшись, она опустила взгляд, а затем повернулась и направилась обратно во чрево Умбиликуса.

- Оставь его, - бросил Келлхус ей вслед.

Она остановилась, не столько взглянув на него, сколько лишь повернув подбородок к плечу.

- Я не могу, - ответила она вполголоса.

- Тогда остерегайся его, Эсми, и следи за пределом его цепей. Голод его намного сильнее присущего человеку. – Голос Аспект-Императора был исполнен мудрости, неотличимой от сострадания. – Сына, которого ты так любила, никогда не существовало.

Её взгляд скользнул по лику её Господина и Пророка.

- Значит, буду остерегаться, – сказала она, - так, как я остерегалась своего мужа.

И, повернувшись, Благословенная императрица исчезла в огромном шатре.

Келлхус с Ахкеймионом смотрели ей вслед и на какой-то миг показалось, что со времени Первой Священной войны не минуло ни дня и они стоят, как стояли тогда, будучи друг другу желанными спутниками на общем мрачном пути. И старый волшебник вдруг понял, что ему более не нужна храбрость, чтобы говорить с ним.

- Там – в Ишуаль, мы видели место, где вы держали своих женщин…где дуниане держали своих женщин.

Осиянное ореолом лицо кивнуло:

- И ты считаешь, что именно так я использовал Эсми – как ещё одну дунианскую женщину. Для умножения собственной силы через потомство.

Казалось, что это, скорее, какое-то воспоминание, нежели произнесённые здесь и сейчас слова.

Старый волшебник пожал плечами.

- Она считает также.

- А что насчёт тебя самого, старый наставник. Ведь будучи адептом Завета, тебе доводилось видеть в людях орудия, инструменты достижения целей. Сколько невинных душ ты бросил на чашу весов супротив вот этого самого места?

Старый волшебник сглотнул.

- Никого из тех, кого я любил.

Улыбка, и утомлённая и грустная.

- Скажи мне, Акка… А каким во времена икурейской династии было наказание за укрывательство колдуна в пределах Священной Сумны?

- Что ты имеешь в виду?

Теперь настала очередь Аспект-Императора пожимать плечами.

- Если бы шрайские рыцари или коллегиане раскрыли бы тебя в те годы, что бы они сделали с Эсми?

Старый волшебник изо всех сил старался изгнать обиду из своего взора. Это именно то, что всегда и делал Келлхус, вспомнила рассвирепевшая часть его души - всякий раз разрывал неглубокие могилы, всякий раз ниспровергал любую добродетель, которую кто-либо пытался обратить против него.

- Ра-разные времена! – запинаясь, пробормотал он. – Разные дни!

Святой Аспект-Император Трёх Морей воздвигался перед ним воплощением бури, засухи и чумы.

- Я тиран, Акка. Самая кошмарная из душ этого Мира и этой Эпохи. Я истреблял целые народы только для того, чтобы внушить ужас их соседям. Я принёс смерть тысячам тысяч, напитав Ту Сторону плотью и жиром живых… Никогда ещё не было на свете смертного столь устрашающего, столь ненавидимого и настолько обожаемого, как я… Сама Сотня подняла на меня оружие!

Произнося эти слова, он, казалось, воистину разрастался, увеличиваясь сообразно их мрачному смыслу.

- Я именно то, чем я должен быть, дабы этот Мир мог спастись.

Что же произошло? Как случилось, что все его доводы – справедливые доводы! – стали чванством и развеялись в дым?

- Ибо я знаю это, Акка. Знаю, как знает отец. И согласно этому знанию, я заставляю приносить жертвы, я наказываю тех детей, что сбились с пути, я запрещаю вредные игры, и да…я забираю потребное для спасения…

Будь то жизни или жёны.

Ощущение тщетности обрушилось на Друза Ахкеймиона - ещё более мучительное из-за своей неизбежности. Он был всего лишь старым безумцем, чудаком, взлелеявшим за долгие годы чересчур много обид, чтобы надеяться узреть за ними ещё хоть что-то. Где? Где же Мимара? Это не должно было случиться вот так. Только не так! Как? Зачем? Зачем приводить её к Ордалии, если она отягощена кандалами собственного тела? Зачем приковывать Мимару к её же утробе в миг величайшей нужды?

Почему? Почему Бог забрал своё Око прямо накануне Второго Апокалипсиса?

Все эти годы, наполненные мучительными Снами, являвшими ему величайший Кошмар Мира, и трудами, совершаемыми без поддержки или же цели. Пьющий, впадающий в блуд и бесноватое буйство, лежащий в ожидании смертного ужаса своих сновидений. А сейчас…сейчас…

- Да! – произнёс Святой Аспект-Император Трёх Морей.

Это не должно было случиться вот так.

- Но, тем не менее, случилось, Акка. Никакой расплаты не будет.

Трепет. Дрожь старческого нутра и дрожь существа, стыдящегося, что его узрели дрожащим.

Проклятое видение снова кивнуло.

- Когда-то ты одарил меня Гнозисом, ибо считал, что я был ответом…

- Я считал тебя Пророком!

- Но ты сумел прозреть сквозь эту личину, и увидеть, что я дунианин…

- Да! Да!

- И тогда ты отверг меня, отрёкся, посчитав меня лжецом…

- Ибо ты и есть лжец. Ты лжёшь даже здесь! Даже сейчас!

- Нет. Я всего лишь безжалостен. Я лишь тот, кем и должен быть…

- Очередная ложь!

Взгляд, исполненный жалости.

- Ты полагаешь, что справедливость может спасти Мир?

- Если не справедли…

- Помогла ли справедливость нелюдям? Помогла ли она Древнему Северу? Смотри! Оглядись вокруг! Мы стоим прямо у ворот Мин-Уройкаса! Узри собранное мной Воинство, узри все эти Школы и Фракции, которые я привлёк к походу Ордалии и провёл сквозь бесчисленные лиги, наполненные вопящими и преследующими их шранками. Думаешь, этого можно было добиться добротой и любезностью? Или ты, быть может, считаешь, что можно было честностью принудить к общему делу души столь многочисленные и столь непокорные? Что один лишь страх перед какой-то там сказочкой мог бы послужить цели также хорошо, как и моё понуждение?

И он взглянул – да и как бы он мог поступить иначе, понимая, где он сейчас находится. Всю свою жизнь он мог лишь в голос вопить: «Голготтерат!», да топать ногами, отлично зная, что всё, бывшее для него веками истории и кошмара, для остальных было лишь пустыми и глупыми басенками, продолжающимся счётом давно оконченной и забытой игры. А сейчас Ахкеймион стоял здесь, слыша свой собственный вопль – тот самый, что ранее издавали чужие уста. И он обернулся…

И узрел…

- Боги одурачены, - настаивал Келлхус, - и слепы. Они не способны увидеть это. А Бог Богов не более чем их недоумевающая сумма.

Пронзившая ночь необъятность, воспарившая к звездам угроза, сияющая в блеске Гвоздя Небес призрачным светом.

- Нет! – выдохнул Ахкеймион.

- Лишь смертный способен постичь то, что пребывает вне суммы всего, Акка. Лишь человек способен поднять на Не-Бога взгляд, не говоря уж об оружии…

- Но ты – не человек!

Его ореолы выглядят так сверхъестественно. Так невозможно.

- Я – Предвестник, - изрёк сияющий лик, - прямой потомок Анасуримбора Кельмомаса. Возможно, старый друг, я всё-таки человек – во всяком случае, в достаточной мере…

Ахкеймион поднял руки по обеим сторонам головы, взирая на то, как Святой Аспект-Император и Инку-Холойнас противопоставленными друг другу предзнаменованиями скорбей воздвигаются по краям его поля зрения - оба сияя, словно покрытые маслом видения, замаранные каждый соответственно мерзостью Метки и ужасами воспоминаний.

- Так яви же это! – воскликнул он, простирая руки в порыве внезапного вдохновения. – Сними Пройаса со скалы! Яви милость, Келлхус! Покажи то самое избавление, что ты обещаешь!

И оба чуждые всему человеческому.

- Пройас уже мёртв.

- Лжец! Он жив и ты это знаешь! Ты сам так устроил в соответствии с собственными замыслами! Потерпи же теперь в своём чёртовом сплетении одну-единственную незакреплённую нить, единственный запутавшийся узелок! Поступи разок так, как поступают люди! Исходя из любви!