Её улыбка могла бы принадлежать дунианину, ибо лишена была любых наслоений, будучи лишь непосредственным проявлением наблюдаемого ею факта.
— Тау икрусет.
Твоё проклятие.
Она была неполноценной — но в каком-то глубинном, неочевидном смысле. Нечто погребённое весьма основательно, часть, пораженная страхом, завладевшая частью, способной видеть и порождать галлюцинации, что овладевали частями делающими выводы и произносящими речи — всё это, в конечном итоге, производило видения, не вызывавшие никаких сомнений. Выживший понял, что решить проблему, которую она собой представляла, будет намного сложнее, чем ему виделось изначально. Трудно настолько, что он, пожалуй, вообще отложил бы эту задачу… не обладай она таким влиянием на Друза Ахкеймиона.
Ветер трепал языки пламени, разбрасывая искры. Её лицо пульсировало багряными отсветами.
— Дихуку, — молвила она, улыбаясь, — варо сирму'тамна ал'абату со каман.
Старый волшебник насупился.
— Она говорит, что ты собрал сто камней…
Выживший невольно моргнул. Катастрофический провал.
Невозможность… и на сей раз без малейшего намека на странную искаженность, что уродовала все вещи, связанные с колдовством.
Невозможность абсолютная…
— Йис'арапитри фар.
Разрезы и разрезы и разрезы…
— Она говорит, что тебе лишь кажется, что ты выжил в Тысяче Тысяч Залов.
Выживший снова моргнул… опрокидываясь назад и за пределы себя, растворяясь в тех, разделённых на части множествах, которыми, собственно, всегда и был, в тех кусочках мелькающих кусочков, осколках того, что может случится… каждый из которых претендовал на жизнь, стремился быть вознесённым — восторжествовать во плоти, овеществится в реальности.
Он пристально всмотрелся в её лицо, заново сочетавшись из своих частей у вновь обретенного вывода, собравшись воедино подобно роящимся зимним пчёлам. И весь мир осыпался тряпьём и тенями вокруг точки, на которой сосредоточился взгляд беременной женщины.
Его усмешка была лёгкой и печальной, улыбкой человека слишком хорошо знающего то, как может ошибаться сердце, чтобы не суметь понять и простить чью-то ненависть.
— Ресирит ману коуса.
— Она говорит, — мрачно сказал старый волшебник, — что ты только что решил убить её.
Разрезы и разрезы и разрезы.
Он наблюдал за своими спутниками сквозь танцующую, раздуваемую ветром, пульсирующую завесу пламени. Они сидели рядом друг с другом, глядя куда-то в ночь. Мимара, не смотря на то, что была сильнее, втиснулась прямо в доспехах в объятия старого волшебника, который одной рукой обхватывал её живот, золотящийся звеньями брони. Ахкеймион озадаченно взирал на грядущее трепетное чудо, что сотворялось под его ладонью, а по его бородатому лицу скользили оранжевые отсветы.
Волки скулили, препирались и завывали, издавая какофонии визгов, прерываемых долгими одиночными воплями. Лишь хищники осмеливались взывать в ночной пустоте — звери, не рискующие быть сожранными. До сегодняшнего вечера он и не думал, что пустота может воззвать им в ответ…
Что в ней таятся алчущие, хищные сущности, плотоядные до последней своей мельчайшей частички… и даже более того.
— Откуда она узнала? — прошептал мальчишка из темноты.
Лишь Причина могла быть источником знания.
— У этого Мира, — ответила часть, — есть указания, которые не дано постичь дунианам.
Он был сочтен и измерен — он, что когда-то сумел поразить даже Старших своими дарами. Она просто взглянула на него и пронзила до самого дна.
— Но как?
Тени блуждали во тьме.
Выживший отвернулся, прервав созерцание колеблющихся в жаре костра образов Мимары и Ахкеймиона, поместив мальчишку в пределы своей беспредельной машины постижения. Он потянулся вперед, коснувшись сложенной лодочкой ладошкой изгиба детской щеки. Часть вгляделась в испещренную шрамами кожу, накрывшую кожу гладкую.
— Душа это Множество, — молвила ещё одна часть.
— Но Мир — одно, — недоуменно ответил мальчик, ибо этот катехизис стал ему известен одним из первых.
Выживший, позволив своей руке соскользнуть с его щеки, повернулся, чтобы возобновить изучение пары спутников.
— Но я не понимаю, — настаивал тонкий голос где-то с краю.
Всегда столь открытый — столь доверчивый.
— Причина есть мера расстояния между вещами, — произнесла одна из частей, пока другая продолжала пристально наблюдать за парой, — вот почему сила дуниан зиждется на способности выбирать Кратчайший Путь.
— Но как она узнала о камнях, — спросил мальчик, — каким из возможных путей к ней пришло это знание?
Часть, что слышала звуки, кивнула.
— Никаким, — прошептала часть, произносящая речи.
Часть, что надзирала за всеми прочими, контролируя их усилия, сопоставляя сценарии и возможные последствия, вовлекала в каждый из вариантов предстоящих событий условие гибели женщины. Но, просто объявив о его намерениях, та катастрофически усложнила их исполнение…
— И что это значит? — вновь спросил мальчик.
Разрезы и разрезы и разрезы…
— Что Мир, — начал голос, — один во всех отношениях.
Части мяукали и вопили во тьме.
— О чем ты?
Что-то, возможно какое-то отчаяние, таящееся в модуляциях детского голоса, заставило неисчислимые метания, раздирающие его душу, приостановиться. Зачем? спросила часть, Зачем замышлять её смерть, не сумев постичь основание, в котором коренится произошедшее?
Выживший перевёл взгляд на мальчишку.
— О том, что всё это в каком-то смысле уже случилось.
Старик стонал и кричал во сне.
Женщина, лежавшая бок о бок с ним, зашевелилась, а потом вдруг вскочила, взбудораженная какой-то смутной тревогой. Она не предпринимала попыток разбудить его, но лишь села рядом, склонив голову. На лице её читалось изнеможение. Она явно уже давно привыкла к этим кратким ночным бдениям, когда мысли путаются, оставаясь навьюченными грузом медлительности и забытья. Она положила ладонь на грудь волшебника — рефлекс, порожденный неосторожной близостью. Ладошка её словно ухо прижалась к его сердцу.
Старик успокоился и утих.
Огонь зашипел и канул в небытие. Объявшая их ночь взвыла ветром, оскалилась поднебесьем и разверзлась пустотой беспределья. А над ночью простерлись сверкающие россыпью звезд небеса…
В том внезапном взгляде, что она бросила в сторону дуниан не читалось ничего осмысленного. Она снова была слепа, и роящиеся в её гримасах и позах признаки нерешительности и страха делали этот факт совершенно очевидным. Обычный человек — целиком и полностью.
Она закрыла глаза, вместе с той частью, что наблюдает.
Мир — одно, — вспомнила часть другую часть, ту, что произносила речи.
Мальчик?
Она отвернулась от его изучающего взгляда и снова угнездилась рядом с волшебником. Часть наблюдала за тем, как её взгляд вонзился в распахнувшуюся над ними бесконечность. Затем, по прошествии семнадцати сердцебиений, она с какой-то мрачной яростью натянула до подбородка одеяло и перекатилась на бок.
И это тоже, прошептала одна часть остальным, уже случилось.
Ветер бушевал и гремел, незримыми потоками обрушиваясь на вздымающиеся пики.
Выживший перекатился на спину. Она сказала, прошептала часть голосом старика, что ты собрал сто камней. Как можно было узнать об этом? Колдовство, поняла ещё одна часть. Колдовство было наименьшим среди множества просчетов дуниан. Он долго размышлял о Поющих и их разрушительной песне: ни один из прочих Братьев не был готов рисковать столь же сильно как он в бесплодной попытке захватить одного из них для допроса. Заблудшая часть озарила молнией и прогремела громом в лабиринтах черноты. Почему? Почему рожденные в миру дуниане-основатели отказали своим детям в знаниях о чем-то настолько важном, как колдовство? Чем руководствовались они, обрекая своё потомство на тысячелетия невежества?
Быть может, некоторые пути показались им слишком короткими. Быть может, они опасались, что их потомки откажутся от тяжких трудов по сбору урожая Причин, предпочтя ему сладкие фрукты колдовства, свисающие так низко.
Несмотря на всю свою глубину, колдовство ничего не решало и не меняло, но усложняло при этом метафизику Причинности. Но это… знание, что постигло его без остатка через глаза беременной женщины.