Протянувшаяся из тьмы рука схватила его.

И нариндар направился в обратный путь, вглядываясь в пустоту и рассеянно откусывая от яблока. Белизна плоти плода казалась ослепительной в окружающем сумраке. Кельмомас лежал неподвижно, словно дохлый кот. И даже не вздохнул, пока ассасин не миновал его.

И только в этот момент он полностью осознал весь ужас собственного положения.

Всё уже произошло…

В тот вечер юный принц империи уже заламывал руки от страха. Даже мать, при всей её занятости, сумела заметить волнение за той показной маской, которую он всегда натягивал на лицо в её присутствии, чтобы добиться обожания.

— Причины для страха нет, — сказала она, опускаясь рядом с ним на постель и прижимая его голову к собственной груди. — Я же говорила тебе, помнишь? Я убила их Водоноса. Своими руками!

Взяв сына за оба плеча, она развернула его лицом к себе, являя чудотворную улыбку.

— Твоя мама убила последнего кишаурим!

Она хотела, чтобы он захлопал в ладоши и рассмеялся: возможно, он так бы и поступил, если бы не внезапно возникшее желание откусить ей язык…

Ему придётся научить её еще очень многому!

— Теперь они не сумеют справиться с нашими стенами, мой милый. Мы едим досыта, нас кормит море, а вся Империя спешит к нам со всех Трёх Морей! Фанайал. Был. Большим. Дураком. Он считал, что сумеет воспользоваться нашей слабостью, однако, на самом деле, всего лишь показал своим дикарям, кому положено править!

Кельмомас, конечно, уже слышал все это, — как и то что, отец, при всей его требовательности к провинциям, «идолов не разбивал». Однако мальчишка никогда не видел в фаним реальной угрозы. Если на то пошло, он привык считать их своими союзниками — и при том донельзя тупыми — в войне с сестрой. Он опасался одного: что они попросту улизнут, ибо тот день, когда они снимут осаду, станет и днем, когда эта ведьма-манда-сестра предаст его — Телли! Даже если Мать сперва не поверит ей, рано или поздно она всё же сделает это. Невзирая на все сестрины странности, невзирая на её неспособность ощущать какие-либо эмоции, не говоря уж о любви, Телиопе мать доверяла более всех остальных.

Кельмомас ощущал, что осознание возможных последствий заставляет тело его ударяться в рёв. Это было чересчур… слишком уж чересчур…

Необходимость пронзала его насквозь. Необходимость, помноженная на ещё более безумную необходимость.

Никогда ещё, никогда, даже в самые страшные дни его каннибальского прошлого, после мятежа Святейшего дядюшки, он не чувствовал ещё подобного угнетения, такой злой, можно сказать чудовищной обиды. Огорчала даже мать! Поверить словам Телли, а не ему! Не ему, надо же!

Словом, отец слишком многому не научил мать. И ей ещё предстоит научиться.

Западная терраса опустела, Эсменет прислонилась к балюстраде, подставив закрытые глаза закатному свету и ощущая всем лицом ласковое тепло. Последний из её экзальт-министров вместе со своими аппаратариями растворился среди городских улиц. Нгарау, быть может, ощущая её настроение, удалился вместе со всеми рабами. Она даже стряхнула с ног шлепанцы, чтобы полнее ощутить этот закат босыми ступнями. Остались только её инкаусти, стоявшие в одиночестве неподвижные часовые, мужи, готовые умереть, как умер Саксес Антирул, храня её безопасность.

Собственные свершения казались ей чудесными…

Если бы только она понимала их.

Она обнаружила, что, заново перебирая события, делает их для себя ещё более непонятными. Однако, известия о происшедших чудесах и кровопролитиях — о низвержении Майтанета, о гибели последнего кишаурим — разошлись повсюду, вызывая ещё и удивление. Менестрели запели о ней, каста слуг отвергла ятверианские штучки и провозгласила её своей. Заудуньяни Трех морей объявили её примером для себя и доказательством божественной природы своего дела. Пошли в оборот памфлеты. Оттискивались и обжигались несущие её имя бесчисленные таблички с благословениями. Она сделалась Эсменет-арумот, Несломленной Эсменет… Матерью Империи.

— Псы досаждают нашей матушке! — Сообщил ей Финерса на следующее утро. — Вот что кричит на улице народ. Наша мать в опасности! Наша мать! Они рвут волосы на головах и бьют себя в грудь!

Похоже, что Вода вместе с рукой сожгла все остатки его былой надменности. Начальник её шпионов, поняла она, принадлежал к числу тех людей, которые отдавали в меру собственной потери — и, скорее всего, по этой причине Келлхус назначил его служить ей. Чем больше терял ради своей императрицы Финерса, тем больше вкладывал он в её следующий ход. Тем вечером она обнаружила, что он прислал в её апартаменты груду небольших, в ладонь, табличек с различными благословениями. Давно уже, обнаружив свое лицо на кружочках, которые верноподданные называли «серебряными императрицами», а отступники «блестящими шлюхами», она буквально онемела, не зная стыдиться ей или гордиться. Однако, она не смогла сдержать слез, увидев эти грубые таблички на которых клинописью было вытеснено её имя, как нечто дорогое, нечто священное…

Нечто непобедимое.

И разве она была чужой для них, будучи шлюхой в земле, проклинавшей их? Сумнийской шлюхой никак не меньше, ярким свидетельством ханжества Тысячи Храмов…

Как вообще могла она не сломиться?

Во всех прочитанных ею историях, авторы объясняли события чьей то волей, верностью принципам или Сотне. Истории эти повествовали о власти: она всегда обнаруживала в описании чей-то каприз. Конечно же, исключением был лишь великий Касидас. Побывав на галере рабом, он понимал обе стороны власти, и умел тонко обличать кичливость могущественных. Его Кенейские Анналы вечер за вечером заставляли её внутренности сжиматься в комок по этой самой причине: Касидас понимал природу власти в смутные времена, знал, что история мечет кости вслепую. Он сам писал, что «в черноте вечной ночи разыгрывается постоянная битва, призрачные люди рубят наугад и слишком часто — она никак не могла забыть эту фразу — попадают по своим любимым».

Теперь Эсменет понимала и тот постыдный клубок, то переплетение невосприимчивости и ранимости, который сопутствует власти — достаточно хорошо, чтобы бесконечно не заниматься их разделением. Она не была дурой. Она уже потеряла слишком многое для того, чтобы доверять любым последствиям, не говоря уже о своей способности повелевать сердцами людей. Толпа могла называть её любым именем, однако носящая его женщина попросту не существовала. Действительно, она сделала возможным такой поворот, но, скорее, не в качестве колесничего, а в качестве колесничного колеса. Она даже дала своей империи имя, на которое люди могли обратить свою веру и кое-что ещё.

Однако, она даже не убила последнего кишаурим… по правде-то говоря.

Быть может, это и объясняло её привычку стоять на веранде позади мужнина трона — стоять именно там, где она находилась теперь, в этом самом месте. Останавливаясь здесь, она обретала способность отчасти понять ту легенду, которой стала, этот безумный миф о себе самой. Взирая отсюда на собственный город, она могла обратиться к фантазии, к величайшему из всех великих обманов, к повести о герое, о душе способной каким-то образом выпутаться из тысячи мелких крючков, каким-то образом воспарить над сумятицей, и править, никому не подчиняясь…

Она сомкнула веки, приветствуя мягкое и теплое прикосновение солнца к лицу… это ощущение оранжевого света. С каждым новым днем с кораблей высаживалось всё больше и больше колумнариев, укреплявших силы гарнизона. Генерал Повтха Искаул уже вышел в море с закаленной в боях Двадцать Девятой. Три Арконгских Колонны, которые они с Антирулом отправили, чтобы отбить Шайгек, были отозваны и уже подошли как минимум к Асгилиоху. Лишившись своего Водоноса, Фанайал медлил, если вообще не потерял уверенность, хотя люди его ставили на южных холмах всё больше и больше осадных машин. Просто для того, чтобы обеспечить существование собственного войска, он был вынужден без конца тормошить окрестности города: тысячи отставных воинов-заудуньян собирались в соседних провинциях, a по всем Трём Морям ещё несколько десятков тысяч…

И теперь важно было не то, как сложилась её судьба, но лишь то, что она вообще сложилась.