После стольких лет, проведённых в сражениях бок о бок с Келлхусом, Саубону было хорошо известно звучание его чародейского голоса: сразу и низкого и поразительно звонкого, как если бы два разных человека одновременно пели одними устами, ведя друг с другом какую-то странную войну. И глас его, звуча, как и все чародейские Напевы словно бы ниоткуда, казался при этом сразу как бы и более отдалённым и более близким. Саубону достаточно было взглянуть на Гванвё, чтобы увидеть благоговейный страх, что вызывал этот факт у Немногих, и понять, что, не смотря на все его попытки отрицать это, он — нечто большее, чем они. Он — Шаман стародавних дней, один из тех, кого столь яростно анафемствует Бивень. И колдун и Пророк…

Признательность и ликование двумя крыльями трепетали в его душе. Такая несравненная мощь! Мощь, способная выкорчевать и выбросить одно из самых грозных мест в этом Мире — легендарную цитадель. Гордость обуревала его, яростное тщеславие, сделавшее его надменным, недвижимым и болящим…

Ибо сие действо, более чем что-либо другое, указывало на сущность, значение того, что значит принадлежать ему — это было подчинение, наделявшее силой и властью, низкопоклонство, возносящее в короли.

Келлхус творил Напевы не в одиночестве. Лазоревки, заняв позиции возле лишенных зубцов парапетов исполинских стен, вторили ему, колыхаясь в воздухе, подобно окруженным золотыми щупальцами морским анемонам. Хотя Саубон мог видеть лишь немногих из них, столь высоки были бастионы Рибаррала, он мог слышать их численность в пронзительном хоре песнопений и отзвуках учиняемой ими резни, перекрывающих даже оглушительный рёв Орды. Келлхус гремел голосом глубоким, как сама земля, наделённым интонациями, подобными отдалённой драконьей схватке, а Свайали вплетали в этот всеразрущающий грохот свои причудливые мотивы, внося в него звонкие ноты.

Вот они — единственные подлинные псалмы, понял Уверовавший король Карасканда…

Также как крепость Даглиаш была единственным подлинным храмом.

Он схватит Пройаса за руку, когда увидит его, схватит так крепко, что тот сморщится и не сможет даже разжать тиски его рук! Он не выпустит его и расскажет о том, чему становится свидетелем вот в этот самый миг — прямо сейчас — и, что ещё важнее, объяснит ему то, что ныне постиг. Он заставит этого дурачка увидеть всю суть той воистину бабской слабости, что осквернила его сердце — этой его нелепой тоски по всему простому, чистому и ясному…

Да! Бог был пауком!

Но и люди, как они есть — пауки тоже.

Всё вокруг, — крикнет он ему, — всё жрёт!

Циворал, прославленное Сердце-в-Броне, твердыня твердынь, осыпалась в небо прямо у него на глазах. Это было похоже на лезвие, постепенно обрезающее цитадель со всех сторон, но вот только булыжники и куски кладки вместо того, чтобы отвесно рухнуть вниз, взмывали вверх и вовне, прежде чем пролиться неслышимым в этом адском шуме каменным дождём на двор крепости. И он наблюдал как ест его Господин и Пророк, наблюдал до тех самых пор, пока не исчезли, словно вырванные с корнями зубы, даже циклопические камни фундамента, кувыркаясь рухнувшие в Небеса — до тех самых пор, пока могучая цитадель Циворал попросту не перестала быть. Гванвё схватила его рукой за окольчуженое запястье, но он не смог понять чувства, отразившиеся на её лице, не говоря уж о том, чтобы услышать её слова…

Оглянувшись, он увидел это — огромную круглую яму в гранитной скале, легендарный Колодец Вири. Циворал, при всей своей циклопической необъятности, была не более чем коркой, струпом, наросшим поверх глубочайшей раны… как и сами люди, возможно. Святой Аспект-Император не прекратил своих усилий; никакая пауза или уродливый стык не вкрались в его обволакивающую Сущее песнь. Поток отшвыриваемых в сторону обломков, достигнув уровня земли, просто продолжился, так что теперь древний зев пролома казалось извергал наружу когда-то задушившие его руины, выплёвывая в небо громадные, черные гейзеры. Дыхание Саубона перехватило от радостного возбуждения, чувства, что он будто парит над стремительным и мощным речным потоком.

Головокружение. Им показалось, что земля поплыла у них под ногами, но затем она и в самом деле задрожала от гулких ударов. И король Саубон вдруг понял, что смеется, выставив наружу зубы на манер гиены. Мясо, грядет Мясо, — знал он с той разновидностью беспечного осознания, что свойственна пьяницам и свидетелям катастрофы. Гванвё всё ещё держала его за руку. Неожиданное желание оттрахать ведьму переполнило его мятущиеся чувства. Он предпочитал избегать сильных женщин, но цвет её волос был таким редким…

Вместе они наблюдали за тем как взметаются вверх огромные, переломанные кости Ногараль, кажущиеся чем-то, лишь немногим большим нежели тени, скользящие меж потоков пыли и менее крупных обломков. Аспект-Император плыл наверху в лучах утреннего солнца. Убеждённость отчётливо пульсировала в крови Уверовавшего короля.

Как может Бог, заслуживающий поклонения, быть слабым?

Сила. Сила — вот Знак сверхъестественного превосходства. И какое имеет значение дьявольское оно, божественное или даже смертное.

Пока оно превосходство.

Могила, разграбленная, чтобы обустроить другую могилу. Дрожь, пробегающая по океанам камня.

Скользят и змеятся по стенам трещины — одна древнее другой. Дождь из пыли струится с потолков.

Никоторые из чертогов рушатся — будь то скромные или величавые, своды их обваливалются, а отчаянные вопли и мелкая, бархатистая пыль, струясь, проникают во все бесконечно ветвящиеся подземные пустоты.

И звери били себя по щекам, чтобы заставить свои уродливые глаза слезиться. Заунывный лающий вой умирающих преследовал, давил на все их тысячи, тревожно толпящиеся в темной глубине ветвящихся коридоров. Муки и ярость немного унимались, если из глаз текла мокрота и когда они мычали и ревели своими слоновьими легкими.

Где же Древние Отцы?

Оно плыло сквозь охряное марево, описывая круги над бурлящими предгорьями Эренго. Видение, калечащее разум и мысли, вызывающее оцепенение, растекающееся по внутренностям и членам, словно струящийся дым…

Саккарис, раздираемый противоречивыми чувствами, стоял возле созданной им колдовской Линзы одновременно и поражаясь, будучи не в силах поверить представшему перед его глазами, и ужасаясь, ибо всё это уже являлось ему во Снах. Образ, видневшийся в Линзе, опустился чуть ниже, тут же уменьшившись в размерах, но затем, описав круг, вновь разросся, став совершенно отчётливым: тёмные, рваные очертания, вялые, подёргивающиеся когти, шершавые крылья, ловящие потоки ветра…

Образ, заставивший старые шрамы чесаться и ныть. Инхорой. Кости огромного черепа, проступающие сквозь кишечного цвета кожу и ещё один, меньший по размеру, череп, зажатый в раскрытых челюстях более крупного…

Нечестивый Ауранг, Предводитель древнего Полчища.

И никто иной.

Подобно всякому стервятнику, он тяжело парил в небесах, взмывая в порывах ветра. Он внушал эмоции, более сильные, нежели просто отвращение. Сам вид его повергал в смятение и не только потому, что кожа его выглядела, словно елозящие по телу кости, в нем было нечто — возможно, какое-то ощущение гниения или порчи, возникавшее при взгляде на эту палево-бледную кожу, или, быть может, какая-то странность в его движениях — вызывавшее тошноту, и некое тревожное, хоть и ускользающее от обыденного восприятия, чувство. Скользя на север, чудовище внимательно всматривалось в кишащую под ним бессчетную мерзость, а затем, развернувшись на юг, воззрилось на бастионы Уроккаса — на груды исходящих чёрным дымом трупов, вспышки смертоносного света и Саккариса, наблюдающего за ним с вершины Мантигола.

Рот инхороя даже явственно произнес какие-то глумливые слова.

Экзальт-магос был обязан сообщить о случившемся своему Господину и Пророку. Вместе с остальными предводителями Ордалии он провел не одну стражу, обсуждая возможность возникновения такого рода непредвиденных обстоятельств. Они сошлись на том, что самая серьёзная угроза для Воинства Воинств в предстоящей битве заключается в характере развертывания Школ. Единожды рассеявшись по вершинам и отрогам Уроккаса, они вынуждены будут там и оставаться до самого конца сражения, чтобы не дать Орде возможности обрушиться сверху на неприкрытый фланг Ордалии и сбросить её в море. Это, в свою очередь, означало, что Консульт, который в иных обстоятельствах не мог надеяться на то, чтобы суметь превозмочь колдовскую мощь Школ, теперь мог игнорировать шанс их непосредственного вмешательства и обратить всю свою силу или своё коварство на какое-либо другое уязвимое место. А, как довелось Саккарису убедиться в Ирсулоре, единственной бреши могло оказаться достаточно для их полнейшего разгрома.