II. Мы принимаем бой!

Брякнула цепь подъемника. Из люка, ведущего в башню, свесилась перемазанная копотью физиономия.

Каблуков, узнал Сережа. Артиллерийский кондуктор, правая рука старшего артиллериста, хозяина башни.

— Вашбродие, господин мичман! — надсаживаясь, заорал Каблуков. — Господина лейтенанта малеха оглоушило, сидят, сомлевши. Говорят — зови, Каблуков, мичмана, он меня, ежели что, сменит!

Из уха у кондуктора сбегала струйка крови — похоже, «малеха оглоушило» не только лейтенанта. Сережа кивнул и торопливо полез вверх.

В башне было не продохнуть от пороховых газов. В сизой мгле мелькали обнаженные по пояс комендоры. Сережу толкнули в спину, он чуть не полетел с ног.

Чьи-то руки подхватили его, раздался густой бас: «Куды прешь, лярва, мичманца чутка не зашиб!»

Сережа попятился, сделал два шага и снова чуть не упал, запнувшись о лежащего лицом вниз человека. Он тоже был голым по пояс, спина — сплошной фиолетово-пунцовый кровоподтек.

Над ухом снова залязгало. Снизу, из люка полз подъемник с картузами. Мичман посторонился, пропуская матроса с прибойником, прижался спиной к стенке башни.

— Вы, вашбродие, от железа-то отсуньтесь! — снова заорал Каблуков. — Ежели, не дай Бог, счас попадет, вас как Олябьева…

Сережа склонился к лежащему. Все ясно — когда снаряд угодил в башню, несчастный прижимался спиной к броне. Страшным сотрясением ему переломало кости, не вызвав при этом видимых повреждений, кроме вот этого жуткого кровоподтека. Сережу передернуло — наверное, под кожей сплошное месиво из мяса и осколков костей…

— Голубчик, Сергей Ильич! — раздался знакомый голос. Сережа обернулся. Лейтенант Онуфриев, сидел, опершись на опору подъемного механизма.

— Вы целы, голубчик? — прохрипел тот. — А вот меня контузило, ни пса не вижу, и голова раскалывается!

Слова старшего артиллериста заглушил грохот — снаряд разорвался на броневой палубе. Лейтенант, попытавшийся было подняться, снова повалился лицом вниз, неловко вывернув правую руку за спину.

В переговорной трубке, свисающей с подволока, захрипело.

— Леонид Андреич! Сейчас будем поворачивать вправо, на семь румбов, — раздался их раструба амбушюра голос командира «Стрельца». — Что-то по нам «Глэттон» пристрелялся, будь он неладен. Вы уж не дожидайтесь, ворочайте сразу башню на левый борт!

Сережа обеими руками схватился за трубу.

— Иван Федорыч… простите, господин капитан второго ранга! — Лейтенант конту…

— …не слышу, Леонид Андреич! — отозвалась трубка. — Громче, а то мы все тут оглохли…

Сережа собрался, было заорать, как Каблуков, но вовремя сообразил, в чем дело. Оглянувшись на комендоров — не видят ли? — выдернул из амбушюра кожаную затычку, и та повисла, раскачиваясь, на цепочке.

— Здесь мичман Казанков! Старший артиллерист контужен!

В трубке снова захрипело. Сережа склонился поближе, но больше ничего не услышал. Палуба под ногами дрогнула — монитор покатился влево, закладывая циркуляцию, и мичман вспомнил о полученном приказе.

— Каблуков, ворочаем влево на… — он запнулся, ища глазами указатель поворота башни. — …на девять!

Сильнейший удар сотряс «Стрельца». Все, кто был в башне, полетели с ног. На этот раз снаряд угодил в саму башню, но броня выдержала. Сережа вскочил первым и принялся помогать контуженному Онуфриеву. Но тот и сам поднимался, цепляясь за станину орудия.

— Все целы?

Сережа принялся пересчитывать матросов орудийной прислуги. Так, семь… десять… а вон и Каблуков, возится у рычага поворотного механизма. В низах залязгало, но опорная колонна, на которой должна подниматься башня, не дрогнула.

Каблуков, посинев от натуги, навалился на рычаг. На помощь ему кинулись два матроса. Снова лязгнуло, протяжно заскрежетало; палуба под ногами слегка дрогнула — подъемный механизм попытался толкнуть стальную махину вверх, оторвать от опорного кольца и провернуть.

Бесполезно. Броневой бочонок даже не шелохнулся.

— Заклинило! — плачуще проорал Каблуков. — Как есть, заклинило, вашбродие, никак не идет!

Все было ясно. Механизм эриксоновской башни не выдержал сотрясения при попадании снаряда и вышел из строя.

Каблуков свесился в люк и проорал что-то. Из подбашенного ответили замысловатой матерной тирадой.

— Так что, вашбродие, говорят — привод в порядке, это у нас, наверху что-то! — доложил Каблуков. — А у нас-то все целехонько, я ужо глянул. Снаружи заклинило, видать осколок под мамеринец[30] залетел! Спозвольте, вашбродие, я выйду, гляну?

Сережа торопливо закивал — «Стрелец» заканчивал поворот, и теперь его орудия были развернуты в противоположную от неприятеля сторону. Скрипнув, броневая дверца открылась, пропуская кондуктора, и мичман бросил взгляд на Онуфриева. Лейтенант махнул рукой, и юноша, подхватив лом, полез за Каблуковым.

Оказавшись снаружи, Сережа с наслаждением вдохнул стылый, сырой воздух. Да, в нем хватало пороховой гари и дыма от сгоревших кардифов, но куда там до душегубки, в которую превратились низы «Стрельца»! Раструбы вентиляторов были сбиты первыми же попаданиями, воздуходувка не справлялась, кочегары, машинисты и обслуга бомбового погреба задыхались в угольном чаду. К тому же после каждого залпа немалая часть продуктов сгорания пороха оказывалась внутри башни, слепя глаза наводчикам, разрывая легкие приступами кашля.

Шума наверху, тоже было поменьше. Вместо лязгающих, скрежещущих механизмов, барабанных ударов снарядов по броне, регулярных, как метроном, залпов самого «Стрельца», пространство между низкими, свинцово-серыми волнами Северного фарватера и балтийским небом заполнил, как звук органа заполняет объем готического собора, рык десятков тяжелых орудий. Выстрелы корабельных и крепостных пушек сливались в единую симфонию битвы, но куда ей до того, что творилось под броней!

Сережа заозирался. Так, бурая буханка, сплошь окутанная дымом, что лежит на воде в полудюжине кабельтовых от монитора — это батарея № 7. В сизом облаке то и дело взблескивали темно-багровые языки — батарея вела огонь по сидящему почти вровень с водой судну с приземистой грибообразной надстройкой. Черный дым валил прямо из нее, накрывая, как пологом, корму — у броненосца была сбита дымовая труба. Башни развернуты в сторону батареи; орудия кормовой молчали, носовая же лениво выплюнула сначала один, потом другой столб ватно-белого дыма и начала вращаться.

Ясно, сообразил Сережа, ворочает для заряжания. У «Циклопов» орудия дульнозарядные, башни каждый раз надо приводить в диаметральную плоскость, опускать стволы пушек и снаружи, из-под палубы по наклонным желобам подавать заряды.

Низко, над самой рубкой провыл снаряд и лег перелетом в полукабельтов, подняв высоченный столб грязно-пенной воды. Сережа закрутил головой, пытаясь понять, откуда он прилетел и увидел в отдалении, милях в полутора, еще два силуэта. Приглядевшись, он опознал однобашенный таран «Глэттон» и «Принц Альберт». Броненосцы стояли неподвижно, обстреливая батарею № 7 и выписывающие рядом с ней зигзаги русские мониторы. По «Стрельцу» стрелял «Глэттон»; его осадка не позволяла преодолеть мелководья и приблизиться к батарее, так что британский монитор поддерживал редкими залпами единственной башни наползающие «Циклопы». Наводчики на батарее, похоже, не обращали внимания на «Глэттон» и «Кинг Альберт» — море вокруг них было спокойно, тогда как возле «Циклопов» то и дело вырастали всплески близких накрытий.

— Вашбродь, подсобите! — ворвался в Сережины наблюдения крик кондуктора. — Так и есть, осколком заклинило! Никак я его не…

Дальнейшие реплики Каблукова более подходили для писания на заборе. Впрочем, Сережа давным-давно перестал обращать внимание на сквернословие и нецензурную брань, без которой невозможно представить повседневное флотское бытие.

Одного взгляда хватило, чтобы понять — повреждения таковы, что с помощью двух исконно русских средств (лома и такой-то матери), имевшихся в распоряжении аварийной партии, их не устранить. Здоровенный кусок чугуна — видимо донце от снаряда, — вошел под мамеринец и намертво заклинил броневую «коробку из-под леденцов». Попытки выбить окаянную железяку кувалдой, которой яростно орудовал Каблуков, успеха не имели. Сережа предложил заколотить в щель лом и, действуя им, как рычагом, выколупнуть осколок. Бесполезно: тот сидел, как влитой, поддразнивая мичмана полукруглой бороздкой на донце, похожей на дразнящую ухмылку.