Глава 19

Бринн

Когда я просыпаюсь, первое, что делаю, это проверяю, нет ли Кэссиди в кресле-качалке, но его там нет, и в доме тихо. Солнце выше, чем обычно, поэтому я предполагаю, что сейчас около семи часов утра, но я не чувствую запаха варящегося кофе или жарящихся яиц.

Вытянув руки над головой, я быстро осматриваю своё тело.

Лицо? Уже совсем не болит.

Бедро? Болит не так сильно, хотя тупая боль сохраняется.

Я осторожно сажусь и свешиваю ноги с кровати. Упершись руками в матрас, я поднимаюсь, слегка морщась от боли. Теперь я знаю, как двигаться, чтобы свести дискомфорт к минимуму, но движения, требующие серьезных усилий, вроде вставать или садиться, всё ещё причиняют боль.

Когда я на мгновение успокаиваюсь, то осознаю, что на прикроватном столике лежит записка. Я поднимаю её. Хмм. Кэссиди ушёл вчера ночью, но уже давно рассвело, и я не думаю, что он дома.

— Кэсс? — зову я.

Ничего.

Я подхожу к дверному проёму и снова зову, чуть громче.

— Кэссиди?

Ни звука.

Стараясь не раздувать из-за его отсутствия слона — он, в конце концов, имеет право на свободу, — я иду в ванную, писаю, мою руки и лицо и возвращаюсь в гостиную.

До сих пор я всегда просто возвращалась в постель после туалета, но в доме так тихо, что я останавливаюсь в гостиной, оглядываясь по сторонам.

Портрет Кэссиди и его родителей, который был над диваном, исчез, как и все остальные фотографии в рамках, что я нахожу любопытным. Он, должно быть, действительно защищает своё прошлое, и я говорю себе не совать нос не в своё дело, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Сделав несколько шагов по комнате, я прохожу мимо кофейного столика и осматриваю слева направо книги, выстроенные на трех длинных полках полки под панорамным окном.

На верхней полке нет ничего, кроме книг по биологии: «Ваша ДНК и вы», «Файлы ДНК», «Наследственность и гены», «Отслеживание вашей генеалогии», «Задача ДНК», «Природа против воспитания: вечное противостояние», «Секрет жизни», «Распутывание вашего генетического кода» и так далее. Целая полка, наверное, двенадцать футов в длину со всеми книгами по генетике, какие только можно себе представить.

Это книги Кэссиди? Его мамы? Его отца? Был ли один из них врачом? Или генетиком?

Я опускаю глаза на следующую полку, такую же длинную и забитую книгами, но на этот раз, это все книги — художественная литература. Романтика слева, с небольшим открытым пространством, где три книги — несомненно, те три, что в моей комнате, — отсутствуют. Научная фантастика. Фэнтези. Всеобщая художественная литература. Полка заканчивается коллекцией книг Джона Ирвинга в твёрдом переплёте, включая мою любимую: «Молитва об Оуэне Мини». Протянув руку, я беру её с полки, перелистывая потрёпанные, с загнутыми уголками страницы. В этой книге так много мудрости, так много любимых цитируемых строк. Я прижимаю её к груди, решив прочитать ещё раз.

Нижняя полка не так организована, как две верхние. На ней настоящая смесь жанров — несколько поэтических книг и туристических справочников, несколько старых фермерских альманахов и полдюжины книг о Мэне. А в дальнем конце — коллекция видеокассет в пухлых пластиковых коробках. Когда я была маленькой, у нас был видеомагнитофон, и у меня были все фильмы про принцесс Диснея в похожих коробках. Я просматриваю небольшую коллекцию Кэссиди, задаваясь вопросом, какой его любимый фильм. Один из моих любимых — «Площадка» — находится в самом конце. Я вытаскиваю его, переворачиваю, чтобы прочитать аннотацию на оборотной стороне коробки.

Но между прозрачным пластиковым покрытием и задней крышкой под ним спрятана выцветшая газетная фотография. Заголовок гласит: «Семилетнего Кэссиди Портера, сына Розмари и Пола Портера из Миллинокета, штат Мэн, несут на плечах товарищи по команде, после того, как он выбивает победное очко, выводя Миллинокет Мейджорс в плей-офф Малой лиги штата Мэн»

Я наклоняю голову, притягиваю коробку ближе и смотрю на лицо маленького мальчика, высоко поднятого над головами остальных. Он радостно улыбается, торжествующе вскинув руки над головой. Кажется, он очень нравится остальным детям на фото, что противоречит моей возможной теории, что Кэссиди живёт здесь, потому что он страдает от социальной тревоги или неловкости.

Так почему же он живёт здесь? В энный раз спрашиваю я себя.

Почему он держится так изолированно от общества? От остального мира? От чего он прячется? Или от чего бежит? Или…

Подождите.

Я думаю о своих словах: Почему он держит себя так изолированно? От чего он прячется? Хм.

Я предполагала, что Кэссиди переехал сюда сам. Он сказал мне, что это дом его деда, и по какой-то причине мой разум решил, что он унаследовал его уже будучи взрослым и переехал сюда.

Но теперь я возвращаюсь в свой мыслительный процесс, собирая воедино то, что я знаю, чтобы создать временную шкалу жизни Кэссиди.

Во-первых, портрет, который снял Кэссиди. Я вспоминаю, что он был сделан в 1995, когда ему было пять. На нём был он, его мама и мужчина в возрасте.

Во-вторых, есть фотография его триумфа в Малой лиге, когда ему было семь лет. И в заголовке упоминаются его родители, живущие в Миллинокете, так что они ещё не переехали сюда.

В-третьих, я знаю, что мать Кэссиди умерла тринадцать лет назад, когда Кэссиди было четырнадцать. Поскольку я живу в её комнате и ношу кое-что из её одежды, думаю, что могу с уверенностью предположить, что она жила здесь до того, как скончалась.

Значит, он переехал сюда не взрослым. Он переехал сюда, когда был ещё ребёнком — где-то между семью и четырнадцатью годами. Предположительно, переехал с родителями, но то, что с мамой — совершенно точно.

Что означает…

Кэссиди не сам выбрал такой образ жизни.

Он просто решил остаться.

Всё ещё прижимая к груди «Молитву об Оуэне Мини», я отворачиваюсь от книг и возвращаюсь в свою комнату, задаваясь вопросом, почему он так и не вернулся в мир… и гадая, почему его мать покинула его.

***

Я на четвёртой главе, когда слышу, как открывается и закрывается входная дверь, и удивляюсь выбросу адреналина, который получаю. Я так счастлива, что чувствую себя светлячком в сумерках, который светится изнутри.

Кэссиди дома.

Я слышу, как он ставит что-то на кофейный столик в гостиной, прежде чем появиться в дверном проёме, его тело покрыто пылью и грязью, на голове шахтёрская каска.

— Ты проснулась, — говорит он.

— Да. Ты вернулся.

— Да, — мрачно отвечает он.

— Как прошёл твой поход?

Он вздыхает.

— Хорошо, я думаю.

— В чём же преимущество? — спрашиваю я.

— Чего?

— Походов ночью?

— Тихо. Мирно. Я не знаю.

Он отмахивается от вопроса, выглядя раздражённым.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Лучше с каждым днём.

Но он, кажется, не в духе.

— С тобой всё в порядке?

— Мне нужно принять душ, — говорит он, отворачиваясь. — Потом я приготовлю тебе завтрак.

— Я чувствую себя лучше. Действительно. Я могу помочь.

— Не беспокойся об этом, — бросает он через плечо, уже уходя.

Я смотрю, как он уходит, но не испытываю обычного трепета от наблюдения за тем, как его тугая задница медленно удаляется. Он чем-то расстроен, и я обнаруживаю, что это беспокоит меня гораздо больше, чем я ожидала.

Тогда нечто ужасное приходит мне в голову:

Может быть, я стала для него обузой. Может быть, он хочет, чтоб меня здесь не было.

Необходимость заботиться обо мне означает, что у него нет свободы, чтобы приходить и уходить, когда он хочет. Ему приходится возвращаться сюда каждые несколько часов, чтобы проверить меня, а я здесь уже довольно давно. Сколько? Четыре дня? Пять? Хмм. Три дня без сознания. Ещё три после лихорадки. Плюс сегодня… Семь. Семь дней. Я здесь уже неделю, а это значит, что сегодня…

— О, Боже, — бормочу я.

Сегодня 26 июня.

Сегодня тридцатый день рождения Джема.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю через нос, наполняя лёгкие, насколько я могу, не натягивая швы.

Когда я снова открываю их, Катадин стоит передо мной высокая и мощная, и я удивляюсь глубокому чувствую покоя, которое испытываю, глядя на неё. Да, мои глаза полны слёз, но дыхание не перехватывает, а сердце не болит.

Джем ушёл. Но я всё ещё жива.

То, что случилось с Уэйном, было ужасно, но нахождение в опасной для жизни ситуации заставило меня понять, что я хочу эту жизнь. Я хочу её очень сильно.

И я благодарна Кэссиди за то, что сохранил её.

Я чувствую, как слёзы текут по моим щекам, но позволяю им упасть.

«Прощай, Джем, — думаю я, глядя на мягкие вершины его любимой горы. — Мне жаль, что я не смогла оставить частичку тебя на Катадин, но я знаю, что часть тебя всегда будет там. Твоя душа найдёт свой путь обратно в то место, которое ты любил больше всего на свете».

— Бринн?

Я оборачиваюсь и вижу Кэссиди, с мокрыми волосами, босыми ногами, в чистой одежде, стоящего в дверном проёме. Он с тревогой всматривается в моё лицо.

— Что случилось? — спрашивает он, преодолевая расстояние между нами в два шага, его несовпадающие глаза пристально изучают мои. — Почему ты плачешь? Что случилось? Ты в порядке?

— Сегодня день рождения Джема.

— Ох.

Он вздыхает, медленно садясь рядом со мной, стараясь не задеть моё бедро.

— Мне жаль.

— Мне тоже, — говорю я, всматриваясь в лицо Кэссиди.

Он сжимает челюсть, его взгляд яростный, когда он отворачивается от меня.

— Я ходил его искать. Рюкзак. Телефон.

— Что? — говорю я, слегка наклонившись вперёд, у меня перехватывает дыхание, сердце колотится.

— Это то, что я делал прошлой ночью, — бормочет он. — Но я… я подвёл тебя.

Моя грудь так напряжена, так полна, пока я перевариваю это новое знание, я не знаю, что делать. Мои пальцы впиваются в простыни, скручиваясь, как будто они пытаются удержать себя от… от…

— Ты подвёл меня? — Делая что-то настолько безумно доброе и заботливое? — Как ты меня подвёл?

— Он исчез, — тихо говорит он, глядя на меня печальными, затравленными глазами. — Я осмотрел всё вокруг — весь навес и окружающий его лес. Под ветвями и листьями. Я… я хотел найти его для тебя. Я хотел, чтобы ты смогла…