— Эм… — она снова хихикает. — Это не то, что я имела в виду.

Она делает глубокий вдох.

— Я имею в виду… девушка. Жена? Если только…

Она поднимает голову.

— Если только что?

— Если только ты этого не хочешь.

Мы смотрим друг на друга, на мгновение зашедшие в тупик. Наконец я отвожу взгляд. Легче лгать, когда ты не смотришь кому-то в глаза.

— Я доволен тем, как обстоят дела.

— Но ты так…

Моя шея резко дергается.

— Так что?

Она делает глубокий вдох, задерживает дыхание, затем отпускает его.

— Разве тебе не одиноко, Кэсс?

Я пожимаю плечами, глядя на Катадин, в то время как заходящее солнце окрашивает небо пурпуром и золотом. Я расстраиваюсь, потому что её вопросы слишком близки к истине, а я плохой лжец.

— Наверное, я просто не очень общительный человек.

— Но…

— Но что? Мне никто не нужен! — рявкаю я, напряжение от лжи ей и разговоров о моём прошлом наконец-то прорывается наружу.

Я тут же извиняюсь за крик. Я могу чувствовать её боль и разочарование, такие ужасные, повисшие в воздухе между нами, хотя я и не смотрю на неё. Я задерживаю дыхание и говорю себе, что так будет лучше. Чем меньше разговоров будет о моём прошлом, тем лучше будет для нас обоих.

После долгого молчания она снова говорит.

— Как ты думаешь, когда я буду готова вернуться домой?

Её вопрос пронзает моё сердце как горячий острый нож. Мгновение я позволяю ему кровоточить, прежде чем ответить.

— Ты хорошо поправляешься. Я смогу снять швы в эти выходные, — отвечаю я. — Но единственный выход отсюда — это идти пешком или ехать на квадроцикле более четырёх миль по пересечённой местности. В любом случае, тебе понадобиться ещё неделя или две, чтобы эти порезы зажили.

— Значит, ещё две-три недели, — тихо говорит она.

Её голос такой грустный, что я ничего не могу с собой поделать. Я поворачиваюсь к ней лицом. Наполненными слезами глазами она смотрит на меня в ответ, и мне так больно, что я расстроил её, что я практически не знаю, как это вынести.

— Бринн…

— Я… я не хочу быть такой о-обузой для тебя, — шепчет она, отводя взгляд и поднимая руку, чтобы смахнуть слезу.

Обуза?… Обуза? Это звучит в моей голове как ругательство, потому что ничто не может быть дальше от истины.

— Извини, — говорит она, пытаясь стащить ноги с моих колен.

Но я опускаю руки на них, удерживая их там, где они есть, моё дыхание перехватывает, когда я чувствую, как кожа моей ладони намеренно вплотную прижимается к коже её ног. Я тону в ощущении прикосновения к ней — в её тепле, в этих оживлённых голубых венах, перемещающих её кровь, в птичьих костях и мягкой коже, покоящихся в моих грубых, мозолистых руках. Она — ангел, а у меня внутри таится дьявол. Но в этот момент — в этот украденный момент, когда я должен оттолкнуть её, всё, что я могу чувствовать, — это почтение и благодарность.

Обуза?

Минуты, которые я провёл с ней, — величайший дар, который когда-либо знала моя тихая жизнь.

Я подношу её ногу к своему лицу, закрываю глаза и прижимаюсь губами к мягкой дуге подъёма стопы. Мгновение я остаюсь неподвижным, не обращая внимания на жжение в глазах, предаваясь поклонению. Её ступня. Моя душа.

— Хотел бы я, чтобы всё было по-другому, — бормочу я, прежде чем положить её ногу обратно себе на колени. Когда я открываю глаза, чтобы взглянуть на неё, она смотрит на меня, её губы приоткрыты, в глазах потрясение.

— Кэссиди, — говорит она, её голос срывается на моём имени.

Я осторожно поднимаю её ноги, кладу их обратно на старый продавленный диван, встаю, и в одиночестве иду в тёмную холодную ночь.