Глава 28

Кэссиди

Я замираю, когда слова, которые я одновременно хотел и боялся, срываются с её губ.

Я люблю тебя, Кэсс.

Я люблю тебя, Кэсс.

Я люблю тебя, Кэсс.

На одно мгновение, остановившее мир, я позволил этим словам просочиться в меня. Я чувствую её любовь ко мне в кончиках моих пальцев и в каждом пульсирующем ударе моего недостойного сердца.

Затем я крепко зажмуриваюсь и заставляю себя отказаться от этого. Потому что я тоже её люблю, и по этой причине больше, чем по какой-либо другой, я не могу ни принять это, ни ответить тем же.

Поцеловав её сзади в шею, я отстраняюсь от неё, осторожно покидая её тело и отворачиваясь, чтобы снять презерватив. Я завязываю сверху узелок и выбрасываю его в мусорку, затем застёгиваю молнию и пуговицу на штанах и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на неё.

Она стоит передо мной, передняя часть её платья промокла, нижнее бельё скомкано в руке, на лице одновременно надежда и тревога.

— Я не могу взять свои слова обратно, — выпаливает она, поднимая подбородок.

— Бринн, пожалуйста…

— Мне нужно переодеться, — быстро говорит она, теребя браслет, который никогда не снимает. — А потом нам нужно поговорить.

Я смотрю ей вслед — лёгкое покачивание бёдер, мягкое прикосновение босых ног к полу. Она любит меня.

«Что означает, она должна уйти, Кэсс.

Ты знаешь, кто ты, чей ты сын.

Ты жил этой фантазией достаточно долго.

Пришло время попрощаться».

Когда она возвращается на кухню, на ней джинсы и обтягивающая футболка, ноги всё ещё босые, волосы собраны в конский хвост. Она стоит на краю ковра между гостиной и кухней, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с таким выражением, которое разрывает моё проклятое сердце.

— Я знаю, что сказала, что не влюблюсь в тебя и что мы не будем обсуждать наши чувства… но я ничего не могу поделать. Я люблю тебя, Кэссиди. Ты — лучший человек, которого я когда-либо знала. И когда я вижу своё будущее, я вижу в нём тебя. Я хочу, чтобы ты был в нём.

«Я тоже, милая Бринн. Я тоже вижу тебя в своих мечтах…»

Я сжимаю зубы.

«…но это зашло достаточно далеко».

Пришло время проснуться и посмотреть в лицо реальности.

— Я вёл обратный отчёт дней, — лгу я, положив ладонь на спинку кухонного стула, не в силах смотреть ей в глаза. — Через два дня я увезу тебя обратно в цивилизацию или мы уйдём отсюда пешком. Но, в любом случае, это должно закончиться, Бринн. Мы согласились, что…

— Нет! — кричит она, качая головой, приближается ко мне и становясь позади другого стула за столом. — Нет! Это не конец. Ты не можешь так думать, Кэсс!

— Я действительно так думаю, — говорю я, заставляя себя произнести эти слова, потому что самой худшей судьбой для моей Бринн, было бы обременить её со мной. — Мы не можем быть вместе. Я ясно дал это понять с самого…

— Почему нет? — кричит она, хлопая ладонью по столу. — Может быть, ты ещё не любишь меня, но ты заботишься обо мне! Я знаю, что это так! Не лги мне и не говори, что ты этого не делаешь, потому что я знаю, что это так, Кэссиди!

— Я не могу любить тебя! — кричу я ей в ответ, пробегая руками по волосам. — Я просто… я не могу. Я не могу быть с… ни с кем.

Она обходит стул, и подходит ближе ко мне.

— Почему нет? Что с тобой случилось? Почему ты переехал сюда? Почему твоя мама умерла без медицинской помощи? Где фотографии твоей семьи? Почему ты меняешь тему всякий раз, когда я спрашиваю о твоём отце? Почему ты не можешь любить меня?

Она выкрикивает мне в лицо этот поток вопросов, и они заставляют меня дрожать, потому что ответы складываются в истину, которую я должен скрывать. Эти ответы напоминают мне, всецело и основательно, о каждой причине, по которой я не могу иметь Бринн Кадоган. Она думает, что если мы поделимся своим прошлым и разберёмся в этих вопросах, то сможем найти ответы, которые нам помогут. Но она ошибается. Ответы на эти вопросы не помогут ей понять нас. Они только подтвердят то, что я уже знаю, — что у нас нет абсолютно никакого будущего.

Я смотрю на неё, моя челюсть сжата, а глаза горят.

Она делает ещё один шаг ко мне, теперь она в пределах досягаемости, и говорит более мягким голосом.

— Мне всё равно, что случилось, — всхлипывает она, и слёзы текут по её лицу. — Прошлое не имеет значения. Только настоящее время. Я хочу быть с тобой. Я люблю тебя… таким, какой ты есть.

Она прерывисто вздыхает и тянется к моей руке, но я инстинктивно отступаю назад, подальше от неё. Её прикосновение, которого я жажду, может разрушить мою решимость, и я не могу этого допустить.

— П-пожалуйста, К-Кэсс.

— Нет.

Мои слёзы берут верх надо мной, поэтому я отворачиваюсь от неё и в отчаянии опускаю взгляд на пол.

— Кэссиди, — всхлипывает она.

— Это… просто… не… возможно, — тихо выдавливаю я.

— Пожалуйста, — умоляет она. — П-пожалуйста, послушай. Мы могли бы… мы могли бы найти м-местечко поближе к городу, но уединенное. Мы могли бы… ж-жить вместе. Ч-читать и з-заниматься любовью. Мы м-могли бы завести п-пару детей и…

Пару детей… пару детей… пару детей…

Слова звенят в моей голове как пули, выпущенные в металлическую бочку, и я не могу дышать, потому что иметь детей было бы неправильно, было бы злом, было бы нарушением старых обещаний, которые всё ещё важны и должны быть выполнены.

Всё во мне восстаёт против того, что она говорит, и закручивается вихрь паники. Мои кулаки сжимаются в знак протеста, а она всё ещё стоит передо мной, говоря о маленьких домиках, уединении и детях — обо всём, чего я так чертовски, отчаянно хочу и никогда не смогу получить. Мир вращается слишком быстро, и у меня не хватает времени, и я ненавижу то, кем я являюсь, и я слышу, как внутри меня поднимается рёв боли.

— Неееееет! — я кричу что есть мочи, надвигаясь на неё, как маньяк, когда она замолкает. — Никогда! Никогда! Никогда!

Я поднимаю трясущийся кулак и держу его перед собой.

— ЗАМОЛЧИ!

Она задыхается, её глаза широко распахнуты от страха, и она бросается назад, прочь от меня, её ноги ступают в лужу на полу. Я смотрю, как она пытается, почти как в замедленной съёмке, восстановить равновесие, но не может. Она поскальзывается и падает, вскрикнув, когда её запястье первым ударяется об пол, прерывая падение.

Она кричит, потом всхлипывает, сворачивается калачиком на полу и прижимает запястье к груди, рыдая.

Я стою над ней.

Я стою над своей любимой сломленной девушкой, сжимая кулаки, пока она плачет.

И внезапно время и пространство будто трансформируются, и я чувствую, как дух моего отца проходит сквозь меня. И в эту долю секунды я знаю, что было много, много раз, когда он стоял над женщиной, которой только что причинил боль, и смотрел, как она плачет.

Прямо как я.

Точно так же, как он.

То, чего я всегда опасался, всегда боялся, происходит, сбывается.

Я превращаюсь в него.

Я моргаю, глядя на неё, лежащую на полу, моё сердце бешено колотится, лёгкие не могут наполниться. Я не могу дышать. Я не могу отвезти взгляд. Я так переполнен ужасом, отвращением и ненавистью к самому себе, что хочу умереть.

Это был всего лишь вопрос времени.

Мои пальцы разжимаются, руки неудержимо дрожат. Я хочу дотянуться до неё, помочь ей, перевязать ей запястье и извиниться за то, что напугал её, за то, что накричал на неё, но я не доверяю себе. Если я превращаюсь в своего отца, в следующий раз я могу сделать что-нибудь похуже, чем просто поднять кулак, я могу действительно использовать его.

Самое лучшее, что я могу сделать, единственное, что я могу сделать, — это оставить её, установить как можно большее расстояние между ней и мной.

Я перепрыгиваю через её скрюченное тело, выскакиваю босиком через входную дверь в тёмную ночь и начинаю бежать.

***

Проходит некоторое время, прежде чем я останавливаюсь, и я делаю это только потому, что на моих ногах нет мозолей, достаточных для бега по лесу ночью. Стопы изрезаны и кровоточат от камней, веток и неровной земли. Они болят. Я это заслужил.

Я не знаю, откуда взялся этот яростный, звериный крик, но я знаю, что он напугал её настолько, что она поскользнулась, упала и ушиблась. Я знаю, что я — причина её увечья, и я ненавижу себя за это.

Я не уверен, где нахожусь, но когда я выходил из дома, то направлялся на юго-восток, в сторону Бакстер парка, так что, полагаю, в этот момент я подошёл к пруду Дайси. Я иду вброд, позволяя своим ногам хлюпать в холодной грязи. Это облегчает острую физическую боль в моих ступнях, но ничто не может уменьшить боль в моём сердце.

Я причинил кому-то боль.

Впервые в своей тихой жизни я причинил кому-то боль.

И что хуже всего… Я причинил боль тому, кого люблю.

Глядя в тёмное небо, я обдумываю свои варианты сейчас.

Не то чтобы она всё ещё хотела меня после того, что я сделал, но я определённо не доверяю себе сейчас рядом с ней. Если она упомянет о том, чтобы быть вместе или, Боже упаси, иметь детей, которые могут унаследовать и нести гены моего безумного отца, я не могу гарантировать, что не сорвусь снова. Боже мой, я поднял на неё кулак. Если бы она продолжала говорить, я бы действительно ударил её? Меня тошнит от этой мысли. Я хочу верить, что ничто и никогда не заставит меня причинить ей вред. Но я знаю, что живёт внутри меня. Я не могу доверять себе.

«Живи тихо, и независимо от того, что происходит внутри тебя, ты никогда не сможешь причинить кому-то боль, Кэссиди. Это то, чего хотела бы твоя мама».

Слова деда возвращаются ко мне, такие же правильные и правдивые, как и в тот день, когда он их произнёс.

Я позволил Бринн подобраться ко мне слишком близко.

Я позволил себе подобраться к ней слишком близко.

Я подверг её опасности.

Сама мысль заставляет меня рыдать. Слёзы текут по моему лицу, когда я откидываю голову назад и кричу в тёмные, неумолимые небеса:

— Прости! Мне так чертовски жаль!

Капля воды шлёпается мне на лоб.

К ней присоединяется ещё одна, и ещё, и ещё, усеивая моё лицо и смачивая рубашку, смешиваясь с моими слезами и омывая меня полностью.