Едва забрезжило, когда дед вдруг разбудил Федьку.

– Чего, деда?

– Глянь, чтой там шумит? Слыхать, а не пойму, – попросил он внука, указывая в окно.

Федька вскочил на колени и приплюснул нос к холодной решетке окна.

Все было тихо. Но только не увидел Федька часового у комендатуры, и на бывшей базарной площади больше не стояли немецкие машины. Федька для верности протер глаза, но все так и осталось. Мальчишка повел взглядом по всей панораме города.

Дальний сизый холм уже увенчал малиновый околыш солнца и… что это?.. По той дороге, что тянулась от солнца, к городу шли танки, много танков с красными звездами.

– Дедка! Дед! – заорал Федька.

– А? Что?

– Дедка! Наши! Наши!

Акинфий приподнялся на локтях и… повалился на кучу рваного веретья, что служила ему изголовьем.

– Звони! Звони… – прохрипел дед.

Большой черный колокол висел над головой, рядом колокола поменьше и совсем маленькие звоники. Давно они не были в работе.

Федька дернул веревку большого колокола, но тот отозвался глухо и слабо.

– Звончей! Звончей! Внучек! Милый, подерни! Звончей! – кричал Акинфий.

Федька дергал, дергал, дергал изо всей силы, но звона не получалось, колокол лениво урчал, как старый сытый пес.

– Помоги подняться, – не выдержал дед.

С трудом добрались они под колокола. Старый звонарь ловко ухватил сухими пальцами костистых рук веревки языков.

– Держи меня. Поперек держи, – приказал он внуку.

Федька широко расставил ноги и обхватил деда руками. Чуточку подавились назад, он держал тощее, но тяжелое для него тело Акинфия. Красная жила выступила на лбу у Федьки, но он держал, тужился во всю свою малую силу, но не разжимал рук.

– Бом! Бом! Бим! Билим-бим! Бом!

Никогда в жизни Акинфий не звонил так чисто и красиво.

Словно серебряный дождь, звенели над городом колокола…

Май. На дворе теплынь, а в море вода еще холодная. Теплый ветер гонит к берегу зеленоватые волны с белыми папахами на гребнях.

На буром пористом камне, что дальше всех ушел в море, стоит Валерик. Он бос, светлые чистенькие брюки аккуратно закатаны выше колен. Рыжий чуб кучерявится тугими кольцами. Серые, чуть припухшие глаза неотрывно впились в одну точку, толстые губы выпячены, руки напряженно держат белую нить лески. У ног его консервная банка с червями, чуть дальше стоят парусиновые туфли.

В углублении скалы, точно в озерке, плавают несколько пойманных бычков.

Валерик так увлечен, что не заметил, как к нему приблизился паренек, худой, черноглазый, в старенькой тельняшке с чужого плеча, густо залитой темными пятнами мазута, и истерзанных штанах. В руках ржавая консервная банка.

Паренек по-хозяйски вскочил на камень.

Валерик обернулся, бросив через плечо настороженный взгляд, и узнал в пришедшем Кольку из четвертого «А».

Колька добродушно улыбнулся. Молча вынул из кармана свою закидушку, размотал, присел на корточки, насадил червей, намотал конец лески на кисть, раскрутил и бросил. Тяжелая гайка шлепнулась далеко в море, гораздо дальше поплавка соседа.

Кольке везло – он вытаскивал бычков одного за другим, а Валерик за это время не поймал ни единого. Только сопел от волнения, кусал губу да косил глаз в сторону счастливца.

А Колька едва сдерживал улыбку превосходства. Он был так взбудоражен удачей, что движения его стали нетерпеливыми, самоуверенными.

Вот он, подсекая, лихо дернул… Леска пошла совсем легко…

«Сорвался бычок», – подумал Колька. А выбрал леску и увидел, что лишился всех четырех крючков. Краем глаза он заметил, как Валерик, будто дразня его, вытащил из кармана новенькие, блестящие лаком крючки.

– Дай пару крючков, а? – попросил Колька.

Валерик недовольно повернулся и буркнул, ликуя в душе:

– У самого мало.

Уходить не хотелось, уж очень хороший был клев.

Колька повторил настойчивей:

– Ну, дай! Я отдам тебе, а хочешь – куплю, – и он вытянул гривенник. – За десять копеек – четыре штуки.

– Не продаю, самому мало, вдруг что… Всякое бывает, – оправдывался Валерик.

Колька разозлился и стал сматывать свою закидушку.

Большая волна накатила на камень, обдала рыболовов с головы до ног и слизнула у Валерика банку с червями.

Черные глаза соперника радостно блеснули. Его банка стояла на выступе.

Колька взял ее в руки и, не отрывая злорадного взгляда от рыжего Валерика, с наслаждением широко размахнулся.

Валерик тревожным взглядом впился в банку, толстые губы его задергались.

Колька поставил банку на место и выразительно плюнул на бурый камень: «На, бери!» – спрыгнул со скалы и зашагал берегом, по щиколотку проваливаясь в замусоренный песок.

– Я живу в трехлитровой банке. Мне скучно и голодно. Банка стоит под столом, и я даже солнышка не вижу. А было нас четверо. И мы жили в светлом стеклянном доме. Я – меченосец и семья гамбузий: отец, мать и их маленькая дочка Мунечка.

Эх, как мы жили в первое время! У нас был прекрасный сад и пещера с просторным каменным гротом. Когда мы поселились в этом доме, наш хозяин, десятилетний курносый человек, был так добр, что по десять раз в день бросал нам корма и без конца менял воду, чтобы нам было побольше воздуха.

Каждый день он приводил смотреть на нас десятки своих друзей. Они смеялись, и нам тоже было весело.

Вдоволь было и воды, и солнца, и воздуха, и корма! Мне казалось, что наконец-то я попал в надежные руки. Мы боготворили своего повелителя и думали, что счастью нашему не будет конца. Но вот мы стали замечать, что наш хозяин все реже кормит нас и забывает вовремя сменить воду. И за нами все чаще ухаживает его мать, большая, добрая женщина.

Может быть, все было бы благополучно, если бы она не уехала на несколько дней в командировку.

К тому времени мы окончательно надоели своему хозяину. Он уже не разводил рыб, а готовился в великие футболисты и целыми днями гонял по улице мяч, совсем забыв о том, что мы живем на свете.

Первым стал задыхаться отец гамбузий. Жабры его раздулись, и глаза стали как две капли крови. Потом он перевернулся на спину и умер. Через час умерла его жена. Милая желтенькая Мунечка умерла вечером. Три трупа плавали над моей головой. Мне стало страшновато, но умирать не хотелось. Я, меченосец, и я терпел, задыхался, но терпел.

Я должен заставить этого жестокого человека вспомнить о нас. Я останусь жить, чтобы ему было стыдно.

Как он ни жилил, а я все же выиграл у Шурки-тюфяка 17 марок. Мы сидели в подъезде на деревянной лестнице и играли в «чет-нечет». Вдруг я услышал во дворе голос мамы и понял, что она уже вернулась из командировки. Я побежал ее встречать.

Мама привезла с собой много яблок. Я сидел на кухне и ел яблоко, когда мама закричала из большой комнаты:

– А ну, иди сюда! Посмотри, что с твоими рыбками!

Я подошел к аквариуму и увидел, что три рыбки плавают кверху брюхом. Я задумался и сказал:

– Интересно знать, отчего они дохнут?

– Не кормил ты их, воду не менял все эти дни, совершенно забыл о рыбках, вот они и подохли, – сказала мама.

– Нет, мамочка, ошибаешься, дело серьезное. Думаю, что личинки или рачок заразный. Ты не расстраивайся, сейчас все узнаем, – ответил я.

Мама тяжело вздохнула, сказала:

– Господи! Ну что ты с ним будешь делать, десять лет уже лоботрясу, а такой бестолковый, – и, расстроенная, ушла в баню.

Я вынул всех троих мертвецов и положил их на чистый листок из тетради для третьего класса. Потом достал из-под кровати свою лабораторию – тогда я уже занимался медицинской наукой и мечтал быть врачом. Поэтому я был даже рад, что есть над кем сделать операцию. Старым лезвием я распорол всем троим животы и осмотрел ихние кишки, как надо. Ленка с первого этажа говорила, что микробы разлаживают организм и должно вонять. Я хорошенько понюхал всех троих – они воняли, как нужно, и я понял, что прав. Рыбы померли от микробов, а не с голоду. А этого меченосца надо посадить в изолятор, как меня посадили в лагере, когда я болел свинкой, подумал я. Пошел в кладовку, нашел большую чистую банку и стал ловить меченосца. В это время мама вернулась из бани. Меченосец долго не ловился, наконец, я его схватил, вытащил и положил на стол, а сам пошел наливать в банку воды. Когда я налил воду и вернулся, меченосец лежал и не трепыхался. Я подумал немножко и спросил маму: