Голос Ангутитака теперь стал тише и слегка дрожал, будто песня высасывала из него силы. Лицо Дерека стало расплываться, меркнуть, а потом исчезло. Песня звучала глуше, затем стала стихать, как эхо под безмолвным небом Арктики.

Когда Давид открыл глаза, комната была пуста. Он был слегка озадачен, дезориентирован светом за окном. Угли в печке все еще тлели, но в доме было тихо. Казалось, в нем никого не было. Тело Давида затекло, голова была тяжелой. Он встал и потянулся. Зевал до тех пор, пока не хрустнули челюсти. Вдруг ему так отчаянно захотелось пить, будто он долго бродил по пустыне. Толстый язык еле ворочался во рту. Давид направился в маленькую ванную. В ней не было окна, он чиркнул спичкой и зажег кулик, лампу из мыльного камня, которая заполнялась тюленьим жиром. Лампа была красиво вырезана в форме полумесяца. Давид выпил несколько кружек воды. Потом почистил зубы. В зеркале над раковиной он увидел свою трехдневную щетину. Волосы его были слишком длинными, неровными и кучерявыми. Внимательно рассмотрев свое отражение, впервые за долгое время, Давид рассмеялся. Это было скорее лицо хиппи-наркомана или просто какой-то развалины — собственно, он и есть развалина. Но даже в этом случае ему трудно было смириться со своим внешним видом. Он припомнил, каково было уважать самого себя… смотреть в зеркало и находить себя вполне привлекательным, энергичным, многообещающим. Прошло уже больше года с тех пор, как его жизнь разлетелась на куски. Может, достаточно?

Стоя здесь, в убогой маленькой ванной, он почувствовал неожиданный прилив энергии, будто сняли груз с плеч. Комок мха выжали, как мочалку, грязная вонючая вода ушла — и он почувствовал себя легким, свежим и упругим.

Он сходил в туалет, затем снял с себя одежду и стал в маленький поддон, который заменял ванну. Под слабой струей прохладной ржавой воды он почувствовал себя как под горным водопадом. Давид растерся полотенцем, оделся, потом без особого успеха поскреб щетину чьим-то лезвием, но только порезал кожу на горле.

На кухне он нашел Уйарасук. Та сидела за столом тихо и неподвижно.

— Отец пошел в гости, — сказала она. — Они вернутся поздно.

— А ты что делаешь? — с удивлением спросил Давид.

— Даю отдых своим старым костям, — ответила она, хотя выглядела свежей, как подросток.

— Я, должно быть, проспал несколько часов.

— Ты говорил, что хочешь посмотреть на мои работы. — Он заметил, как порозовела ее бледная кожа, и она отвернула голову, чтобы спрятать румянец.

— Очень хочу. Где они?

— У меня дома. — Она встала и сразу надела куртку. Давид огляделся вокруг в поисках своей одежды. Она была завернута в спальный мешок, который лежал за диваном. Воздух был мягким, а небо — бледно-голубым. Давид не имел понятия, сколько времени. Уйарасук взяла его за руку и целеустремленно повела в обход домов, к маленькому жилищу на берегу. Она жила в однокомнатной лачуге, не больше того вагончика, который был у его родителей, когда он был мальчишкой. Воздух в доме был влажным от испарений газового обогревателя. Длинные тонкие полки покрывали стены от пола до потолка, на них женщина хранила все свое имущество. Повсюду стояли маленькие поделки из мыльного камня: охотники с копьями, киты, белые медведи, тюлени и птицы. Фигурки были прелестные — изящные, утонченные.

— Это просто замечательно! — воскликнул он. — Где ты их продаешь?

— В галереях каблунаитов, — ответила женщина и подмигнула. — Ну, ты понимаешь… белых людей.

Если она над ним смеялась, он не возражал.

— Так ты все-таки выбираешься иногда на юг?

— Нет. В нескольких милях отсюда есть исследовательская станция. Они передают их для нас… За вознаграждение, конечно. — Она поставила чайник на крошечную плитку и повесила их куртки на крючок за дверью. — Ты не настолько «белый» на самом деле. Почему я считала, что все европейцы светлые? И все же ты сделан из другого теста, не такого, как я.

Она подошла к нему. Давид сидел на маленьком табурете, вертел в руках одну из ее поделок, ощупывая холодный гладкий камень. Женщина дотронулась до его волос, взъерошила их, как ребенку.

— Другой материал, мягкий и, возможно, немного хрупкий, — засмеялась она.

Он поглядел на нее снизу вверх. Что она знала о нем? Быть может, она слышала его странный разговор с отцом-шаманом. Или, может, Медведь рассказал ей, зачем привез его с собой. Но в ее взгляде не было ни жалости, ни сострадания. Давид положил фигурку на колени и обнял женщину, ощущая, как стройные бедра сужаются к талии, и повторяя руками изгибы ее тела. Женщина не возражала. Спустя мгновение он опустил руки.

— Все хорошо, — сказала она.

— Извини… Я не должен был поддаваться порыву. Каблу… как ты там нас назвала? Мы очень дерзкие. Это называется «белое имперское свинство»…

Она засмеялась, взяла его руки и вернула их на прежнее место, на талию. Давид уткнулся лицом в ее живот. Там бурчало от голода. Давид прижал ухо к животу, чтобы лучше слышать. В этих звуках было что-то мощное, земное, как далекие раскаты грома, как извержение раскаленной лавы, как таинственные звуки дикого леса, как маленькая вселенная, заключенная внутри тела. Иной мир — экзотический, захватывающий и запретный. Ему хотелось быть там, внутри нее, войти в ее тайный космос своей плотью.

Чайник зашипел, и она отстранилась от Давида. Тот огляделся по сторонам, рассматривая обстановку. Казалось, вся ее жизнь сосредоточена на кровати. Там лежали книги, газеты, одежда, шитье, стояла тарелка с хлебными крошками. Пока она заваривала чай, Давид поднялся, чтобы рассмотреть и потрогать другие фигурки. Он не мог не прикасаться к ним: каждая рассказывала об отношении эскимосов к миру и существам в этом мире. Давид взял одну из фигурок, изображающую любовников. Женщина сидела верхом на сидящем мужчине. На их лицах были широкие улыбки, их короткие толстые руки и ноги затейливо переплелись.

Женщина протянула ему кружку, и они оба пили, стоя в пространстве между столом и кроватью.

— Когда вернется твой муж?

— Никогда.

Давид не знал, что еще сказать; ей, наверно, не понравится его излишнее любопытство.

— Ты ведь меня хочешь? — спросила она.

— Да, — он протянул руку и погладил ее по щеке. — Хочу. Но не думаю…

— Все в порядке, — прервала она его. — Но я уже года три не была с мужчиной. Я даже не знаю, что нужно делать.

— Ничего не нужно делать. Я пришел сюда без всякого тайного умысла, — добавил он, чувствуя себя неуверенным. — Может, сядем?

Они сели на краешек кровати и стали пить чай. Потом она встала и начала убирать вещи с кровати, с трудом находя место, куда их пристроить. В комнате не было шкафа, и она запихнула свернутую одежду на одну из полок. Книги и газеты сложила стопками на столе. Давиду стало не по себе, он почти запаниковал. Смешно, он же не девственник! Он так сильно хотел этого и все же чувствовал совершенную новизну, беспомощность и неопытность. В то же время появилось напряжение в паху. Этой части организма было совершенно наплевать на его внутреннюю борьбу.

Закончив убирать вещи, она взяла кружку из его рук и пошла выключить свет. Серые сумерки заглядывали в окно. Давид встал и двинулся следом за женщиной. Она оказалась ниже, чем он думал. И чтобы поцеловать, Давид приподнял ее над полом. Она засмеялась, но уже не так застенчиво. Глаза женщины сверкали в полумраке комнаты.

— Раздевайся, — велела она.

— Ты уверена, что хочешь этого?

— Я очень этого хочу, — улыбнулась она и стала расстегивать его жилет.

Когда он наконец освободился от одежды, то осознал, что уже много месяцев не обнажался, за исключением коротких прыжков в грязнейший душ. Влажное тепло на обнаженной коже возбудило его еще больше. Его эрегированный орган раскачивался впереди, как свинцовое грузило, когда он помогал партнерше раздеться. Ее темные соски высоко сидели на маленькой груди. Он наклонился и стал целовать их — они сразу же затвердели под его языком, как маленькие гладкие камешки. Он ласкал их до тех пор, пока не затекла шея, потом увлек ее на кровать.