Настроение Хогга немного улучшилось после такого признания.

— Она упрямая женщина, но я постараюсь убедить ее, что вы крайне необходимы больнице… на данный момент.

Они пожали друг другу руки и расстались.

— Я получил работу, — вслух произнес Давид и засмеялся. Потом вздрогнул. Дежавю. Он опять здесь, в Лосином Ручье, присоединился к неудачникам после очередного прегрешения у себя на родине.

После двадцатого круга в бассейне болели шея и спина. Он проглотил, пожалуй, литра два воды с приличной добавкой детской мочи и огромной дозы хлора. Глаза щипало, слегка подташнивало. Давид остановился и попробовал сделать в воде несколько упражнений на растяжку. Он понял, что не только потерял форму за эти несколько недель, но к тому же стал зажатым и негибким, как бревно. Он дал себе зарок как минимум три раза в неделю по утрам отрывать задницу с кровати и приходить в бассейн.

Давид почувствовал, что за ним наблюдают — чья-то фигура маячила на краю бассейна. Единственный посетитель кроме самого Давида, потому что спортивный центр открывается в семь часов, а сейчас была только четверть восьмого. Он узнал неуклюжую фигуру в основном благодаря прическе — красновато-рыжей копне, которая, против обыкновения, не была стянута в хвост.

Давид подплыл ближе:

— Доброе утро, Марк. Ты так рано встал? Мы с тобой оба встали рано. — Его голос прозвучал неестественно весело и громко и эхом разнесся под сводами пустого зала бассейна. Давид встал в воде под внимательным взглядом холодных глаз.

— Мама сказала, что ты получил работу в больнице.

— Ну и что? Я могу помочь, пока доктор Брэннаган бол… в отпуске.

— Она взбесилась.

— В каком смысле? — осторожно спросил Давид.

Впервые губы подростка растянулись в подобие улыбки.

— Не в смысле сумасшествия, — снисходительно пояснил он, — просто от злости бесится.

— Ну, — протянул Давид, пытаясь придумать, как лучше отреагировать, — ей придется привыкнуть, как думаешь? Я постараюсь не путаться у нее под ногами.

— А почему ты просто не дашь ей денег и не улизнешь отсюда?

— Я здесь затем, чтобы познакомиться с тобой и твоей сестрой. — Давид почувствовал, как поднимается волна раздражения. Он ухватился за край бассейна, вылез и сел рядом с мальчиком, своим сыном. — Разве тебе не хочется узнать меня хоть немного? Конечно, к этому трудно привыкнуть, но я твой отец, даже если ты думаешь, что я просто чертов зануда.

Мальчик ничего не ответил, и Давид стал рассматривать их с сыном ноги. Оба сидели, болтая ногами и шлепая по грязноватой воде. Ноги у мальчика были длинные и узкие и так разительно отличались от ног Давида — у него ступня широкая, сужающаяся клином. Фактически между ними не было ни малейшего уловимого сходства. Тело Марка было болезненно-бледным, странно вытянутым и тощим, ни намека на мускулы, и каждый дюйм был усыпан веснушками. Тело Давида тоже худое, но плотное. В парнишке не было ничего от его массивности и компактности конечностей. Однако он еще слишком юн.

Марк наблюдал, как Давид рассматривает их различие.

— Ты мне не отец. Я это точно знаю, — бросил он и прыгнул в воду. Он поплыл прочь неожиданно грациозным кролем. Давид сидел онемевший, глядя, как мальчишка быстро плавает туда и обратно — гораздо быстрее, чем Давид когда-либо мог проплыть. Когда он наконец вылез из бассейна, Давид пошел за ним следом в раздевалку. Она тоже была пуста.

— Что именно ты имеешь в виду, когда утверждаешь, что я не твой отец? — спросил Давид.

Марк быстро вытерся, скрылся в кабину и стал одеваться.

— Я опаздываю в школу, — крикнул он через стенку.

— Да брось ты! — ответил Давид. — Сейчас только около половины восьмого. Я угощу тебя завтраком, если ты поторопишься.

Они сидели в кафетерии гостиницы «Северный отдых», всего в пяти минутах пешего хода от спортивного центра. Несмотря на то что шли сюда они быстро, у обоих были посиневшие носы и уши, ведь волосы были все еще влажными, а температура — минус двадцать.

— Тут, наверное, ничего нет из того, что я могу есть, — заметил Марк, исследуя меню.

— Как насчет большой тарелки овсянки с корицей и медом, хрустящих ржаных хлебцев с печеными бобами и жареными помидорами и грибами, тостика с маргарином и джемом плюс фруктовый салат? — бросил Давид, ровняя пальцами загнутые края пластикового меню.

Очевидно, есть брешь, через которую можно подобраться к этому мальчишке, и эта брешь — еда. При очевидном отсутствии понимания со стороны матери и не совпадении с общими пищевыми пристрастиями жителей города, бедный мальчишка переживал нелегкие времена в поисках вегетарианской пищи. Блеклые глаза загорелись, но потом плечи сгорбились, и он скептически произнес:

— Сомневаюсь, что у них все это есть.

Все это было, и Давид, который и сам любил всякие овощи, присоединился к этому пиру. Когда они закончили жадно поглощать все это в сосредоточенном молчании, Давид решил попробовать еще раз:

— Я понимаю, что все это свалилось на тебя вопреки твоей воле, но давай хотя бы попытаемся стать друзьями.

Марк глянул на свои массивные часы.

— Да просто посмотри на нас! — воскликнул он. — Мы совершенно непохожи. Ты точно не мой отец! Может, сестры, но не мой!

— Но это невозможно, — запротестовал Давид, — надеюсь, что ты это понимаешь.

— Я не твой сын. Я просто уверен в этом. Иди поищи кого-то другого. — Мальчик, казалось, пожалел о последних словах и добавил: — Как же я наелся!

Давид торопился в больницу. Теперь, спустя неделю, он понимал, что был прав, согласившись на совместительство. Пять тысяч долларов будут весьма кстати. В этом городе ничего не делалось бесплатно. Возможно, это было самое дорогое захолустье в мире, а ему еще предстояло начать выплачивать что-нибудь Шейле. Он ни на шаг не приблизился к выяснению истины; наоборот, кажется, ему придется-таки признать свое прямое родство с этими близнецами. Когда он пытался думать о времени их предполагаемого зачатия, память молчала. Может, потому, что он очень часто возвращался к этим воспоминаниям. И ни один человек, с кем бы он ни говорил, не мог ничего толкового ему подсказать. Миранда показала их свидетельства о рождении без всяких просьб с его стороны (но, может, по просьбе Шейлы). И даты полностью соответствовали. Но в любом случае, пока он не готов уехать, работа давала еще одну уважительную причину задержаться и не позволяла просто бездельничать и размышлять.

Марк был прав, Шейла бесилась от злости. Она не хотела, чтобы он находился в больнице, и точка! Однако Хогг лично нанял его, и это значило, что не в ее компетенции остановить его. Ее угрозы по поводу иммиграционных служб были пустым звуком. Хогг знал, как обойти это препятствие. Все дело в правильном оформлении бумаг.

— Ты сказал Хоггу, — шипела она, когда они готовились вправлять грыжу какому-то младенцу.

— Да, сказал. Он обещал никому не говорить. — Давид уже вымыл руки и теперь натягивал хирургические перчатки. — Ну и что? — добавил он раздраженно. — Он лечащий врач детей. Я поражаюсь, как ты сама ему не сказала. И потом, кто же тогда проводил забор крови на анализ у тебя и Марка?

Шейла отвела взгляд, сжатые челюсти выдавали ее напряжение.

— Какая разница? — фыркнула она. — Один из здешних врачей, который не задавал вопросов.

— А, значит, он, — заметил Давид, вычеркивая доктора Этайлан, женщину-гинеколога, и Надю Кристофф, молодого терапевта, только что окончившую обучение. Это не имело значения, но ему надоели секретность и таинственность и хотелось посмотреть, как она будет изворачиваться.

— Черт, ты настоящая заноза в заднице, — призналась Шейла. — Если это для тебя так важно, это был Иен. Но оставь его в покое. Он умирает, ему не нужны твои допросы с пристрастием.

Давид чуть не выпалил, что именно с ее помощью он дошел до такого состояния, но придержал язык. Не хотелось компрометировать Иена. Вместо этого он спросил: