Потом он осознал, что что-то грызет, гложет его — какой-то резкий стук в груди. Давид попытался расслабиться, отрешиться, но не получилось. Этот стук, как неумолимое тиканье часов, становился все громче и резче. Сначала Давид решил, что это сердце, но, прощупав пульс, убедился, что это не так. Тогда он закрыл глаза, пытаясь угадать, что же это такое. И перед глазами сразу появилась маленькая лисичка, бегущая по темному лесу. Лапы глубоко проваливались в снег, но зверек все бежал вперед, стремясь к какой-то своей цели, тяжело дыша от напряжения… «Если научишься прислушиваться к тишине, маленькая лисичка будет приходить к тебе. И говорить то, что больше никто не скажет».

Давид распахнул глаза и потрясенно посмотрел по сторонам. Потом вдруг до него дошло, и он помчался, сметая со столиков стаканы, — люди кричали и возмущались ему вслед. Он бежал, на ходу ощупывая карманы в поисках ключей. Ледяной воздух вернул его к реальности.

Давид мчался настолько быстро, насколько позволяли дорога и машина. Наклонившись вперед, всматривался в темноту даже дальше света фар. Он был совершенно трезв, алкоголь не действовал на него, но от страха скрутило живот. Ему срочно захотелось в туалет, и еще нужно было избавиться от последней бутылки пива — нет, от всего выпитого сегодня пива. Но нельзя было терять ни минуты. Наконец он подъехал к домику Иена, резко затормозил на льду, машину занесло, и она врезалась в сугроб. Давид выскочил из машины и помчался к хижине. Лай Торна — громкий и настойчивый, не такой, как обычно, — заставил его содрогнуться от ужаса. Свет в хижине горел, и дверь была открыта нараспашку; он влетел внутрь, страшась того, что мог там обнаружить. Когда он убедился, что Иена там нет, то залетел в туалет, опустошил желудок и кишечник, как будто его внутренности спешили избавиться от всего прошлого.

Торн рвался как сумасшедший. Давид попытался успокоить собаку, но это было бессмысленно, он просто терял время. Он повсюду искал фонарь и в конце концов обнаружил его именно там, где он всегда и лежал. Давид старался взять себя в руки: паника — плохой помощник. Он надел всю одежду Иена, которую сумел найти, и с фонарем в руках отправился в путь. Теперь Торн резко и пронзительно завыл, а потом затих. Он целеустремленно трусил в темноту леса, и Давиду пришлось бежать, чтобы не отставать от пса.

Метров через пятьдесят Давид позвал Торна, побежал назад в хижину и стал суетливо собирать спички, газеты и щепки на растопку. Когда наконец нашел все необходимое, запихал в пыльный рюкзак, который висел на гвозде у двери. Торн неподвижно сидел на снегу, ожидая Давида. Они снова отправились в путь. Следов не было, и Давид полагался только на собаку. Через некоторое время Давид заметил четкий свежий след лыж. Иен взял лыжи… Его невозможно будет догнать. Давид не имел ни малейшего представления, сколько просидел в баре после ухода друга: два часа, может, больше. Под деревьями была полная темнота, но на небе в просветах хвойных лап слабо мерцали звезды. В нескольких ярдах перед собой Давид видел, как Торн с усилием передвигает тощие ноги. Несомненно, Торн пытался следовать за Иеном, но или тот приказал ему вернуться, или пес не смог догнать лыжника.

Вдруг Давид вспомнил, как они ходили по этому лесу жарким осенним днем. Торн, тогда еще проказливый щенок, поймал зайца. Блохи, раньше жившие на зайце и кормившиеся его кровью, стали покидать своего мертвого владельца и прыгать на ближайшее теплое пушистое тело. В мире животных нет преданности мертвым. О Боже… нет!

Его подгоняло чувство вины и страха. Если бы он обратил внимание на то, что говорил ему Иен, он бы знал, к чему все идет. Теперь все стало предельно ясно. Наверное, он и раньше это знал, просто не осознавал. Он был так чертовски погружен в свои проблемы. Но ни одна из них не была столь ужасной, как проблема Иена. Ни одна его проблема не несла угрозы для жизни… Иен просил еще немного времени, еще немножко, прежде чем произойдет неизбежное!

Торн стал бежать медленнее, потом перешел на шаг и в конце концов остановился. Пес не мог дальше идти. Давид обогнал его и даже не оглянулся. Он не мог сейчас думать еще и о собаке.

— Иен! — закричал он изо всех сил. И тут же глубокий вдох ледяного воздуха обжег легкие и заставил его закашляться. Не следует кричать. Нужно только стараться не потерять следы. Ему вдруг стало страшно. Даже если он сможет развести огонь, что само по себе представляло серьезную проблему, ему еще нужно найти дорогу обратно. Он на мгновение остановился и посмотрел назад. Его следы были едва заметны на плотно утрамбованном снегу. Если Иен решит сойти с лыжни, он никогда не сможет догнать его, особенно пешком. Давид проклинал себя за то, что не захватил снегоступы, которые висели в хижине на стене. Истерия затуманила мозги.

Он был рад, что это та самая лыжня, по которой он проехал пару недель назад. Он оглядывался по сторонам, светил фонарем в темноту между деревьями, чтобы определить, как далеко зашел. Если не считать нескольких полянок и небольших неровностей, на этой лыжне было мало ориентиров. Он пересек вырубку, которую запомнил с прошлого раза, — длинную ленту открытого пространства. За ней был массив дикого леса, охотничья тропа делала тут круг миль в тридцать-сорок. Давид задумался над тем, как далеко он сможет пройти. Очень скоро это станет опасно для его собственной жизни. Он был очень тепло одет, но никакое количество одежды не может позволить остановиться отдохнуть или поспать. Это был бы долгий сон! Холод уже пробирался к рукам и ногам.

Вдалеке послышался волчий вой. Давид продолжал бежать, но вдруг понял, что бежит прямо по направлению, откуда раздавался вой. Худший из его ночных кошмаров становился реальностью. Много раз, особенно в последнее время, ему снился один и тот же сон: капкан, красная кровь на снегу и… вой волчьей стаи. Предвидел ли он это или видел собственного сына… на пороге смерти, пойманного белым медведем в арктических широтах?

Давид замедлил бег, сказывалась усталость. Ему вдруг показалось, что решение действовать в одиночку было глупым. Следовало поднять тревогу, организовать поиски. Но Иен не переживет такой задержки.

— Иен! — отчаянно закричал Давид, прикрывая рот на вдохе перчаткой. Его затошнило, и в какой-то момент показалось, что он бежит и падает одновременно. Дальше идти он не мог. След лыж терялся вдали. — Иен, пожалуйста… ответь!

Снова завыли волки. Они были уже ближе. Нельзя кричать, это их привлечет. Он как-то читал, что волки нападают на людей, если только они голодают, больны бешенством или если человек уже находится на грани смерти. Они убивали и съедали собак, даже крупных хаски. Волки действуют сообща, стаями, к тому же они очень умны. О Боже… Он поднялся и побежал. Сама мысль, что на Иена могут напасть, порвать на части и съесть живьем…

И вдруг, в нескольких шагах впереди, в бешено скачущем луче фонарика Давид увидел, что след лыж резко сворачивает вправо, к деревьям. Снова забрезжила надежда. Иен не мог уйти далеко по глубокому снегу — это просто невозможно. Как только Давид сошел с накатанной колеи, то провалился по пояс. В некоторых местах снег был достаточно плотным и мог выдерживать его вес — таким образом он карабкался по сугробам на четвереньках каких-то десять-двадцать ярдов.

И тут он увидел Иена, прислонившегося к дереву. Во рту торчала наполовину выкуренная сигарета. Он сидел прямо, глаза были закрыты, голые руки лежали на коленях. Воротник куртки расстегнут, но капюшон надвинут глубоко на лоб. Рядом валялись лыжи с палками.

— Иен, слава Богу… Иен! — Давид упал перед ним на колени и прижал неподвижное тело к себе. — Поговори со мной, давай, Брэннаган, скажи что-нибудь! — Он отстранился и похлопал друга по щеке. — Просыпайся!.. Проснись! — Он с силой потряс беднягу за плечи, но ответа не было. Давид был в отчаянии. Иен, может, при смерти, а он ничем не может ему помочь. Его руки онемели от холода, было страшно снимать перчатки, чтобы развести костер. Но выхода не было. Он яростно сорвал их и торопливо вывалил бумагу и растопку из рюкзака. Казалось просто безнадежным пытаться развести костер, имея всего несколько газет и горстку сучков, но огонь был единственной возможностью спасти жизнь на таком морозе. И он решил попробовать. Осветил фонариком все вокруг в поисках веток и сучьев, которые могли бы поддержать огонь. Но все вокруг было покрыто прекрасным белым снегом, который он так любил! Выругавшись, Давид попытался справиться со слезами; он не мог позволить себе плакать. Его пальцы с каждой секундой все больше теряли чувствительность. Когда он возился со спичками, они почти все высыпались в снег. Он снова чертыхнулся. Сделал еще одну попытку, и на сей раз уронил в снег уже сам коробок. Он полез за ним в сугроб — ощущение было такое, будто опустил руку в бушующее пламя. Давид стиснул зубы и застонал от гнева и ярости. Попробовал снова, другой рукой. Когда он согнул пальцы в снегу, чтобы захватить коробок, в глазах потемнело от боли и перед ними заплясали крошечные ледяные иголочки. Он не чувствовал руки и не мог ничего схватить. Спички потерялись, и фонарь начал слабеть. Давид быстро надел перчатки, понимая, что для некоторых пальцев это было, вероятно, уже слишком поздно.