А однажды умудрилась налить ей в щи небольшую мензурку собственной мочи. Война была в самом разгаре! Противницы уже настолько ею увлеклись, что не только позабыли о графике интимных дежурств, но и вообще ни о каком сексе не было и речи.

Может быть, им это и пошло на пользу, учитывая, что обе они находились в положении, но только не мне! Чем больше округлялись их животы, тем мельче становились их страсти. Со стороны они напоминали собой двух обезумевших детишек. Всеми силами я пытался их помирить между собой, но в ответ получал с обеих сторон такие эскапады нецензурных ругательств, что на нервной почве у меня сразу появился тик, и совершенно испортилось пищеварение.

Стоило мне чего-нибудь поесть, как я тут же опрометью исчезал в туалете. Иногда я просто не успевал добежать, и тогда приходилось принимать душ и менять белье. Никакие лекарства мне не помогали.

Я уже начинал всерьез задумываться о том, что кто-то навел порчу на мою семью, а заодно, и о возможности моего добровольного ухода из жизни.

Правда, на время приезда Леонида Осиповича с Елизаветой Петровной в нашей семье наступала хоть какая-то передышка. Мнемозина с Верой упражнялись в любезности, а порой нежно ворковали между собою, как две голубки. И только мне одному было ни до чего!

Я и в присутствии тестя с тещей неумышленно моргал левым глазом, а стоило мне положить в рот хотя бы крошку хлеба, как я тут же опрометью мчался в туалет.

– Интересно, что же с вами будет через годик?! – ерничал Леонид Осипович.

– Сдохнет, как собака, – мечтательно вздыхала Елизавета Петровна.

– Не дождетесь, – говорил им я, и снова прятался от них в туалете.

Леонид Осипович с Елизаветой Петровной, конечно, хотели узнать о нашей семейной жизни как можно больше, но Мнемозина если и разрешала им совать к нам свой нос, то не больше одного раза в неделю.

На день их временного пребывания у нас, наша квартира превращалась в театральные подмостки. Только один я никак не мог справиться со своей ролью. Находясь в мрачном расположении духа, я даже пытался написать какие-то стихи, но кроме строчки: «В борьбе двух женщин гибнет лишь мужчина!» я ничего не мог из себя выдавить.

Целыми днями я ломал голову, как заставить двух любимых женщин сложить оружие и прийти к миру и согласию, и как вообще с ними жить, если их уже ничего кроме военных действий не интересует! Даже я стал каким-то бессмысленным придатком в обворожительной системе их нежных взаимоотношений.

Как ни странно, но нужная мысль пришла ко мне в тот самый час, когда я мучился в туалете…

Спали мы все уже в разных комнатах, и никто из них на мое тело давно не покушался.

Видно, за день они так уставали судорожно цепляться друг за друга, что ночью спали как убитые, а с другой стороны, я еще в молодости заметил, что только занятие сексом может благотворно сказываться на процессе мышления, так и на всем здоровье!

В общем, как только настала следующая ночка, я незаметно прокрался в комнату Мнемозины и быстро родил из наших тел одну единственную истину.

– Это просто чудо, – шептала благодарная мне Мнемозина, хотя я прекрасно знал, что все у нас обошлось без чудес. Просто бывает такая минута, когда тебе отчаянно хочется раствориться в другом человеке, и никогда, и никуда из него не возвращаться.

Через какое-то время, сославшись на боли в животе, я незаметно перебрался в комнату Веры, и там опять сотворил из наших тел восхитительное чудо.

Поскольку у Веры был гораздо меньший срок беременности, то она чуть не задушила меня в своих объятиях, да и сама истина из наших тел рождалась безумное количество раз.

Однако результат превзошел все мои ожидания. На следующий день Мнемозина с Верой глядели друг на друга глазами, полными сочувствия и какой-то необыкновеннейшей благодарности, каждая при этом втайне думала, что только она одна удостоилась чести моего ночного посещения.

Я же видя такую разыгравшуюся между ними комедию, только разогревал в них нарождающееся стремление закончить войну.

Первой по доброте своего сердца отказалась от военных действий Мнемозина, именно она перестала первой разбрасывать повсюду свои трусы и лифчики, а уж вслед за ней и Вера перестала рисовать на стенах свою галиматью.

– Мнемозиночка, хочешь я тебя исцелю, то есть исмцелую? – предлагала нежным шепотом Вера.

– Верунчик, давай я тебе помогу приготовить обед, – вздыхала, плачущая от счастья Мнемозина.

Наконец-то лед в их отношениях был растоплен моим объединиющим их оргазмы естесством, и мои драгоценные жены быстро расчувствовавшись, обняли друг друга.

– Ты знаешь, я думаю, что можно обойтись и без этих идиотских графиков, – смущенно улыбнулась ей Вера.

– Ну, конечно, пусть он сам решает, к кому из нас приходить, – хитро улыбнулась, подмигивая мне Мнемозина.

Вера за ее спиной тоже незамедлительно мне подмигнула. И таким вот образом, в нашей семье воцарился мир и согласие, изредка нарушаемые приездом Леонида Осиповича и Елизаветы Петровны, которые все еще лелеяли надежду разорвать наш брак с Мнемозиной.

Надо заметить, что как только я стал по ночам посещать Мнемозину с Верой, физиологическая нагрузка на мой организм, а в особенности на мой половой орган, резко возросла, да и удовлетворять с небольшим перерывом во времени сразу двух молодых женщин, да еще в моем почтенном возрасте – дело нешуточное!

С каждой прошедшей ночью я чувствовал все большую нарастающую во всем теле слабость и утомляемость, даже под глазами у меня появились темные круги, как от недосыпания, так и от всего остального!

Что ни говори, а эти графики интимных дежурств, придуманные Верой, оказались действительно мудрой вещью, только после войны, устроенной моими женщинами, об этих графиках даже заикаться было как-то боязно, а не то, что говорить.

Однажды я все же не выдержал и заикнулся, и сразу же встретил такую бурю негодования, в одинаковой степени проявившейся, как на лице возмущенной Мнемозины, так и на личике не менее рассердившейся Веры, после чего был уже нем, как рыба, и слеп, как крот.

Бедный мой хобот! У меня было чувство, что кто-то нарочно придумал для меня такое мучение, как сожительство сразу с двумя женщинами. Постепенно я так обессилел, что не сделай я себе хоть какой-нибудь перерыв, я просто бы протянул ноги! И тут разразился гром!

Одна-единственная ночь, когда я смог, наконец, по-человечески отдохнуть, обернулась для меня днем самого настоящего кошмара!

Мои драгоценные женщины, так и не дождавшиеся меня этой ночью, почему-то подумали, и решили, что это уволокла меня к себе другая соперница. И тут началась не просто война, а борьба за выживание, или на выживание!

За завтраком Мнемозина неожиданно вылила свой горячий кофе на голову Веры, заявив, что та не умеет его готовить, Вера тут разбила об голову Мнемозины тарелку с яичницей, и если бы я вовремя не вмешался, то вообще неизвестно, чем бы весь этот кошмар кончился. В нашем доме явно запахло жареным!

Еще большую смуту в наши умы занесли Леонид Осипович с Елизаветой Петровной, случайно заметившие, что у Веры тоже округлился животик.

– Это что же получается, что он нашу дочь и домработницу заодно! – заорала Елизавета Петровна, как помешанная, да еще мне в левое ухо, отчего я с минуту ничего им совсем не слышал.

– Да он теперь каждую ночь с ней сношается! – заплакала Мнемозина.

– Да, его не мешало бы кастрировать! – нашелся Леонид Осипович, как бы невзначай хватаясь рукой за большой кухонный тесак.

– Эй, папа, да, что ты такое удумал-то?! – перепугалась Мнемозина, хватая Леонида Осиповича за руку.

– Ничего я не придумал, не удумал, просто тебе хотел помочь, – обиделся Леонид Осипович, но нож все-таки отдал своей дочери.

Пристыженная Вера спряталась у себя в комнате и никуда не выходила. Я стоял на балконе и курил, глядя на Кремль, и на храм Христа Спасителя. Почему-то в это мгновенье я не ощущал в их облике никакого величия. Леонид Осипович зашел ко мне на балкон и тоже закурил.