Я отпустил его и достал из секретера бутылку армянского коньяка с двумя бокалами и разлил.

– Давайте, выпьем, – предложил я.

– Я пить с вами не буду! – он неприятно захлюпал носом.

– Дело ваше! – опять вздохнул я и выпил.

Увидев мой жест, он тоже схватил свой бокал и выпил.

– Вас зовут Иосиф Розенталь, и я очень много про вас знаю! – злая усмешка на его лице обозначила степень его неприязни и брезгливости.

– Кажется, я от своего имени ничего не теряю!

– Каждому подлецу его имя к лицу! – конечно, он не скакал, как блоха от радости, но был вполне доволен старым как мир афоризмом.

– Может, повторим? – спросил я. Снова разливая коньяк по бокалам.

– И почему все евреи такие хитрож*пые?! – с сарказмом прищурился он.

– Я не советую вам оскорблять мою нацию! – нахмурился я, – на меня вы можете изливать свои эмоции как угодно, но в наших с вами отношениях, мой народ совсем не причем!

– Еще как причем! – захохотал он, выпивая свой бокал.

– Ну что ж, дело ваше, Филипп Филиппович Буйносов!

– А вы откуда знаете, мое имя?! – удивился он.

– Капа мне о вас очень много рассказывала, – вздохнул я.

Капа иногда ночами после нескольких актов, совершенных, будто под копирку, страстно и возбужденно, очень многое рассказала мне о своем отце. Он воспитывал ее один и без матери. Мать по неизвестным причинам повесилась, когда Капе было три года.

Чтобы обеспечить своей дочери счастливую жизнь, Филипп Филиппович с головой ушел в бизнес. По словам Капы, это был трудоголик, который очень рано рано вставал и уезжал на работу без завтрака, очень поздно возвращался, поэтому воспитанием Капы занимались в основном няни, которые часто менялись как перчатки.

Стоило Филиппу Филипповичу найти какую-нибудь соринку на полу или разбитую Капой игрушку, как няня была тут же уволена. Капа не могла по этой причине испытывать сильных чувств к отцу, и в какой-то мере ее любовь ко мне, как к мужчине уже преклонных лет, во многом объяснялась никак не удовлетворенной в детстве потребностью в отце. Говорить об этом Филиппу Филипповичу было бесполезно.

Он был чрезмерно самолюбив и упрям, и теперь во что бы то ни стало, он хотел забрать у меня свою дочь.

Но имел ли он на это какое-то моральное право?!

Я не хотел терять Капу, и поэтому как-то постепенно за разговором попытался внушить Филиппу Филипповичу мысль о том, что Капе более необходим я, чем он, и что именно со мной она будет счастлива, но стоило мне только заикнуться об этом, как Филипп Филиппович снова, как зверь, набросился на меня.

На этот раз я не успел увернуться от его удара правой, и поэтому получил под левым глазом багровый синяк. Филиппу Филипповичу тоже досталось от меня.

Его разбитая губа и распухшая переносица свидетельствовали и о моем незаурядном таланте сражаться за женщину как за свою собственность.

После драки мы опять выпили и даже как-то подобрели друг к другу.

– Ничего, заживет, – говорил Филипп Филиппович, разглядывая мой синяк под левым глазом.

– Конечно, заживет, – соглашался я, с жалостью поглядывая на его разбитую губу и переносицу.

Говорить о беременности его дочери я не то, что боялся, просто у меня как-то не поворачивался язык, да и сам Филипп Филиппович выглядел как-то очень жалко и совершенно неуместно в нашей гостиной.

– Вы ждете дочь?!

– А вы ждете любовницу?! – после обмена этими фразами мы оба погрузились в молчаливое ожидание.

Больше всего меня беспокоил приход моих жен, уже в самом их приходе я предугадывал более серьезный скандал.

К тому же внимательно приглядываясь к респектабельному виду Филиппа Филипповича, и к его золотой печатке на среднем пальце с изображением двуглавого орла, чьи крылышки были густо усеяны бриллиантами, я ощущал невидимое присутствие других людей, которые в необходимый для него момент могли появиться в нашей квартире.

В общем, наше ожидание затягивалось, а воздух был весьма густо пропитан ощущением какой-то глобальной катастрофы.

И словно в подтверждение моих тревожных мыслей Филипп Филиппович набрал по своему телефону какой-то номер и бросил одну отрывистую фразу «Вы на месте?» – и, кивнув головой, отключил телефон.

Раздался звонок.

– У них были ключи, и это не они, – подумал я, и пошел открывать дверь. Филипп Филиппович кинулся за мной следом.

– Боитесь, что убегу?! – усмехнулся я, и открыл дверь.

На пороге стояли немного смущенные, Леонид Осипович с Елизаветой Петровной.

– Ну, принимай, зятек, гостей! – слабо улыбнулся Леонид Осипович, еще не видя за моей спиной притихшего, и затаившегося как зверь, Филиппа Филипповича, который сразу же после этих слов выбежал к гостям, все еще стоящим на пороге.

– Кто это?! – спросил он меня, пристально вглядываясь в такие же удивленные лица Леонида Осиповича с Елизаветой Петровной.

– Я спросил первый! – заорал Филипп Филиппович, и, достав из-за пазухи пистолет, направил его дуло сначала на меня, а потом на них.

– Это родители моей жены, – вздохнул я.

– Да, какая она тебе жена, старый развратник?! – возмущенно прокричала Елизавета Петровна.

– Так вы, значит, тоже пострадавшие?! – смутился Филипп Филиппович, уже пряча за пазуху пистолет.

– Так еще бы, – заулыбался Леонид Осипович, и, подойдя к Филиппу Филипповичу, горячо затряс его руку.

– А вот пистолетом нас необязательно было пугать, – насупившись и краснея, пробормотала Елизавета Петровна.

– Да, ладно, Лиза, это ведь наш человек! Может, мы вместе этого христопродавца на чистую воду выведем! – небрежно откликнулся Леонид Осипович.

– А ты не думаешь, что нашей дочке не сегодня, так завтра рожать от него?! – разнервничалась Елизавета Петровна.

Я захлопнул дверь, когда они вошли уже в квартиру, и прошел в гостиную. Филипп Филиппович и Леонид Осипович с Елизаветой Петровной тоже за мной зашли в гостиную.

– Так может и моя дочка беременна?! – спросил меня со злой усмешкой Филипп Филиппович.

– И ваша тоже! – все еще радуясь, сказал Леонид Осипович, усаживаясь в кресло.

– Ну и дурак же ты, Леонидыч! – и Елизавета Петровна повертела пальцем у своего виска.

– Ах, да, – опомнился Леонид Осипович, но Филипп Филиппович уже достал пистолет и направил его дуло мне в лицо.

– Ну что, старый козел, пришла твоя прекрасная кончина!

– Папа, нет! – вбежала в гостиную Капа, вслед за ней вбежали и Мнемозина с Верой.

– Папа, я прошу тебя, спрячь пистолет! – заплакала Капа, ухватившись своей рукой за запястье его руки с пистолетом.

– Я люблю его, я такая же жена как они! – и она кивнула головой в сторону Мнемозины с Верой, стоящих рядом со мной и уже прикрывших меня своими телами.

– Так ты, г*внюк, еще и троеженец, – зашелся нервным смехом Филипп Филиппович, в этот момент грянул выстрел, но его рука была уже опущена рукой Капы, и поэтому пуля ушла в пол.

Капа его тут же укусила за руку, он выронил пистолет, а ногой она отшвырнула пистолет в нашу сторону.

Мнемозина схватила его и направила дуло в Филиппа Филипповича.

– Дочка, дочка, прекрати! – взмолилась побелевшая от страха Елизавета Петровна.

– Ой, мне плохо! – сказала она и откинулась головой назад в кресло, в котором сидела.

– Воды! Воды! – заорал Леонид Осипович, вскакивая с кресла, и тут уже побежал на кухню.

– Может, вы все-таки уберете пистолет, ведь вашей матери плохо! – расстроено глядя на Мнемозину, вздохнул Филипп Филиппович.

– Это из-за вас ей стало плохо, – кривая усмешка едва обозначила рот Мнемозины.

– Ты только его не убивай! – жалостно вздохнула Капа.

– Если он будет вести себя пристойно, то может останется живым, – ответила Мнемозина.

Тут же у Филиппа Филипповича в кармане зазвенел телефон.

– Не разрешай ему говорить, у нашего дома нас ждут его люди, – сказал я Мнемозине.

– Если я не возьму телефон, вам же хуже будет, – уже гораздо смелее поглядел на нас Филипп Филиппович.