– А как я здесь оказался?! – изумился я.

– Меньше надо пить, – хихикнула Мнемозина.

– Ты, что не помнишь, как уже под утро приехал от Финкельсонов?! – спросила Вера.

– О, если бы только все помнить и знать, – вздохнул я, чувствуя себя виноватым перед ними.

– Ося, тебя уже нельзя пить, – села рядом со мной Капа, и с лукавой улыбкой поцеловала меня, – подумай о своем здоровье!

– Да, это все Борька чего-то, пойдем да пойдем ко мне, – начал оправдываться я.

Однако на душе у меня было неспокойно, потому что оставалось какое-то смутное впечатление, что мне это все приснилось, а еще с той самой минуты, когда я произнес слово «Анафема» Любе, так нагло пытавшейся воспользоваться моим беспомощным состоянием, у меня обнаружился глубокий провал в памяти.

Было так страшно, как будто целый кусок жизни я вообще не существовал! Хуже было потом, когда мои жены ушли и ко мне в гостиную влетел перепуганный Скрипишин.

– Ося, ты помнишь, что ты вытворял здесь утром?! – шепнул он, оглядываясь на закрытую дверь.

– Честно говоря, я ничего не помню, – удрученно вздохнул я.

– Зато я помню! Я проснулся рано утром от какого-то шума, а когда выглянул в коридор, то увидел, как ты заставил охранников маршировать по коридору. Хорошо еще все бабы спали, мы ведь ждали тебя вчера до часу ночи!

– Только и всего-то?! – улыбнулся я.

– Да, это все ерунда, – усмехнулся с боязнью Скрипишин, снова оглядываясь на дверь, – только потом, – заговорил он вкрадчивым шепотком, – ты зашел в гостиную и стал звонить Филиппу Филипповичу.

– И что, я что-нибудь говорил ему?! – вздрогнул я.

– Говорил, и еще как говорил, – шепнул Скрипишин, и многозначительно замолчал.

– Говори, не томи мою душу! – попросил я.

– Ты сначала сказал, что Капа от тебя уже на шестом месяце, и что она специально одевает платья свободного покроя, чтобы не огорчать его!

– А еще что?! – спросил я пересохшими губами.

– А еще ты сказал, что его дочь ты сделаешь великой матерью-героиней, и что она будет тебе рожать детей до тех пор, пока ты сам не умрешь!

– И что, я ему это все просто так выложил?! – опешил я.

– Говорил, еще, как говорил, – озабоченно поглядел на меня Скрипишин, – говорил, я негодяй, я дочку вашу спер, чтобы почувствовать с ней рай, а вот последнюю строчку я забыл! Кажется, вселенной волонтер, что-то такое! Ты же потом с ним стихами заговорил!

– Стихами?! – удивился я, и тут внезапно прозвенел дверной звонок.

– Наверное, это он, – боязливо шепнул Скрипишин.

– Надо одеться, – шепнул я, и быстро вскочив с дивана, стал одеваться.

Филипп Филиппович зашел в гостиную, когда я был в трусах и в рубашке, одетой наспех, и с неправильно застегнутыми пуговицами.

На Филиппе Филипповиче не было лица. Сзади него кучковались мои обеспокоенные жены, которые уже почувствовали что-то неладное.

– Оставьте нас! – крикнул нам всем Филипп Филиппович.

– Папа, но может быть… – кинулась к нему Капа.

– Никаких может быть, – взвизгнул Филипп Филиппович, и все сразу же удалились.

– Вы помните, что вы мне говорили по телефону?! – спросил он.

– Да, то есть, не совсем, – смущенно поглядел я на своего тестя.

– А вы ведь старше меня на одиннадцать лет! – изумился Филипп Филиппович.

– Ну и старше, ну и что, – вздохнул я, и тут же зевнул, почесывая левый бок, – старше, это не значит мудрее!

– Почему вы чешетесь?!

– Когда я нервничаю, у меня всегда что-то чешется!

– А может вам пригласить психиатра, – съехидничал Филипп Филиппович.

– Это чтобы на троих сообразить, – усмехнулся в ответ я.

– Дурак, ты Ося, ой, дурак, – завздыхал Филипп Филиппович.

– Я же не говорю, какой вы были дурак, когда поджигали нас в доме, в деревне! – поглядел я на него с сарказмом.

– Н-да, – пробормотал Филипп Филиппович, сжимая пальцы в кулаки, – не знал я, что ты у нас такой злопамятный, Ося!

– Это я сказал, чтобы только остудить ваш пыл!

– Господи, Ося, неужели тебе нечем заняться? Почему ты уже не работаешь?

– А я уже пенсионер, да к тому же троеженец, а когда не одна жена, а три, вся семейная жизнь превращается в сплошную работу, – произнес я с гордой улыбкой.

– Ага, значит для работы ты уже пенсионер, а на то, чтоб баб брюхатить, у тебя и силы, и здоровье есть?! – Филипп Филиппович так громко ораторствовал, что его слюна из губ ненароком попала мне в лицо.

– Почему вы плюетесь, – возмутился я.

– Это нечаянно, простите, – смутился тесть.

Потом мы посмотрели друг на друга, и оба совершенно неожиданно и облегченно рассмеялись, и даже пожали друг другу руки.

– Знаешь, Ося, живи, как знаешь, только не говори мне, пожалуйста, гадостей по телефону, – взмолился тесть, и мне почему-то его стало жалко, хотя он был моложе меня, но был он весь какой-то старый, измученный, больной, а самое главное, одинокий.

– Филипп Филиппович, а почему бы тебе тоже не найти бабу?! – спросил я.

– Я очень любил свою жену, Евгению, маму Капы, – вздохнул и прослезился Филипп Филиппович, – если б ты знал, как я ее любил?!

Я хотел ему сказать, что это не повод, чтобы перечеркивать всю оставшуюся жизнь, но раздумал.

Есть такие душевно-интимные области, куда лучше не совать свой нос, и хотя Филипп Филиппович сам, не раз и не два совал свой нос в мою жизнь, но на это у него все же было какое-то моральное право.

Все же, что ни говори, а Капа соблазнилась мной, будучи, сама несовершеннолетней.

– Все-таки, женщина – это единственный наркотик, который принимают душой, – прошептал я, переосмыслив высказывание Бориса Финкельсона, и Филипп Филиппович согласился со мной грустным кивком головы.

– А еще, женщина – это безумная пустота до краев заполненная Любовью, – прошептал он.

С того самого дня, как я побывал у Финкельсонов, Борис стал частенько захаживать к нам в гости, принося с собой то бутылку коньяка, то бутылку водки.

Причем цель его прихода была такой туманной, что мне становилось как-то не по себе. Борис явно желал меня напоить, чтобы затем увести к себе домой, то есть к своей жене Любе, но зачем?! Неужели только для того, чтобы проверить в этом вопросе мою невинность.

Временами мне даже чудился в этом какой-то семейный заговор, но все легко объяснялось муками моей ни в чем неповинной совести. Один раз Борису все же удалось пригласить меня к себе.

Помню все как в бреду или во сне. Борис меня опять на такси привез к себе, так же, как и в прошлый раз, нас встречала Люба, одетая в полупрозрачное платье.

Мы также сели за стол, и она также ему подливала коньяк, однако теперь он упал не под стол, а сумел кое-как добраться до дивана, и уснул. Я, немного придя в себя, успел прошмыгнуть в туалет и там закрылся. Люба множество раз пыталась вскрыть замок, но у нее ничего не получалось. Прошел, наверное, час, когда я услышал их тихие голоса.

– А как я смогу, а вдруг он меня увидит, – шептал в ответ Борис.

– Ну, попробуй, ты же мне обещал.

– Обещал, – тихо вздохнул Борис, и было в этом вздохе столько послушания и какого-то идиотского смирения, что я едва не рассмеялся, зажав зубами кисть своей правой руки.

– Надо попробовать отверткой, – шепнул минутой позже Борис, и тут же в замке, то есть в ручке с внутренним замком послышалось характерное шевеление.

– Кто тут! – заорал я так громко, что шевеления сразу прекратились.

– Ося, тебе, что, плохо?! – спросила за дверью Люба.

– Мне показалось, что кто-то ломится ко мне в дверь! – прокричал я.

– Ося, выходи, ты просто перепил, – попросила Люба.

– Чтоб ты меня трахнула?! Ни за что! – возмущенным шепотом ответил я.

– Ося, не будь ребенком, – чуть слышно засмеялась Люба.

Когда женщина смеется, дьявол мычит от удовольствия, где-то я уже слышал эту фразу.