Дрожь пробрала Балора ещё сильнее, он как будто скривился от боли, разрывая непрошенную череду припадочных гримас. Наконец единственный недоразвитый глаз фомора распахнулся во всю ширь и внимательно вперился перед собой. Диан Кехт, растолкав оцепеневших детей, подскочил к голове. Горящая свеча в руке врачевателя приблизилась и отдалилась от неподвижного глаза: зеница реагировала на свет.

— Хорошо, куманёк, уже хорошо. — старик нервозно похлопал себя по раскрытой ладони. — Вот зараза! Под рукой нет бумаги записать такие важные наблюдения! Октри! Аирмед!

Пока брат с сестрицей метались по лаборатории, Ансельмо протянул Диан Кехту свои только что начатые путевые заметки и предусмотрительно смочил перо в чернильнице.

— Ты меня, право, удивляешь, Йемо! — обрадовался эскулап, тут же зачиркав по бумаге. — Балор! Если ты проснулся и слышишь нас, будь добр, подними глаз вверх.

Несколько мгновений фомор отказывался отвечать, но затем его взор медленно пополз к потолку. Око закатилось вовнутрь и к ужасу прижавшихся друг к дружке подростков выползло из-под нижнего века, полностью провернувшись в глазнице. От собственного визга троица расхохоталась, и Балору это, видимо, понравилось, ведь он резво заводил глазом из стороны в сторону.

— Шутки шутить вздумал, пройдоха, — старик ещё раз смочил перо. — Тише, дети! Можешь говорить, Балор?

Голова недовольно поморщилась, и перекошенный рот еле разлепился от сухости. Губы беззвучно пожевали, и Диан Кехт пришёл к неутешительному вердикту:

— Он нем. Что ж, без глотки и связок особо не потрещишь языком. Стало быть, надо сообразить искусственные. А пока прибегнем к языку жестов.

— Он что-то хочет сказать! — Аирмед зашевелила губами, пытаясь повторить чужую неторопливую речь. — А-сей-мо. Ансельмо! — девушка глянула на испуганного друга. — Так-так. Пли… Нет! При-кос-нись.

— Прикоснуться? — вдруг посерьёзневший Йемо сунул чернильницу растерянному Диан Кехту, ноги сами повели к столу до того, как остановиться в опасной близости. — Что заставит меня сделать это?

— Немедленно отойди оттуда, дитя, — сквозь зубы проговорил эскулап, боясь сделать лишнее движение в столь непредсказуемом положении.

Глаз фомора, не мигая, устремился точно на Ансельмо. Читая по губам, он прошептал:

— Йо-му-дур. Йормундур. Что вы сделали с ним?

Балор лишь загадочно улыбнулся, чуть заметно дёрнув уголками кривого рта. Рука парня несмело поднялась, приковав внимание фомора и всех окружающих. После мучительного выжидания око вновь вперилось в бесстрашное детское лицо.

— Думаешь, я клюну на ту же удочку, что и Йорм?

Маленькая ладонь спряталась обратно в складки рясы, а дурной глаз существа моргнул так быстро, что Йемо почудилось, словно молчаливая голова с озорством ему подмигнула.

Для более основательного изучения головы Диан Кехт добродушно выпроводил своих подопечных и гостя за порог лаборатории. Октри и Аирмед взялись отвлечь Ансельмо от гнетущих мыслей, и остаток дня друзья провели в большом доме, где ночевали в прошлый раз, за разговорами, играми и рутинными хлопотами. Отправляя Йемо спать в прежнюю комнату на верхнем этаже, травница обещала приготовить к утру всё необходимое для путешествия в британское королевство Уэссекс. Туда пленных Стюра и Олалью забрали послы короля Эдгара, так что у преследователя нет ни дня на промедленье. В постели он пролежал до глухой ночи, не смыкая глаз. Накинувший рясу поверх ночной рубахи монах спустился на первый этаж, лишь убедившись, что все огни погашены, а домочадцы видят третий сон.

В лаборатории в тусклом свете догорающей свечи пришелец застал храпящего Диан Кехта, который уложил голову на стол прямо рядом с Балором. Мышцы на лице фомора расслабились, а веко закрылось, будто он тоже решил подремать. Однако, подойдя ближе, Йемо вздрогнул от того, в каком состоянии старик оставил беспомощного подопытного. Рот его насильно разинули механическим зевником, закреплённым ремнями на затылке. Железные пластины тесно сжимают верхнюю и нижнюю челюсти, открывая провал зловонной щербатой пасти. Помимо игл, из черепа торчат инструменты: в одну из просверленных дыр эскулап вогнал расширитель и длинный крючок, которым явно нащупывал что-то глубоко в мозге. Так и не снятые перчатки перепачкались слизью, как и разбросанные по всему столу скальпели, коловороты, зажимы, цапки и зеркала. Как мог обладатель таких зловещих прозвищ позволить измываться над собой?

Веки Ансельмо последний раз томно смежились, и подушечки пальцев легли на сухую, как пергамент, кожу мертвеца.

— Доброй ночи, дружок.

Йемо так содрогнулся от звука рычащего, почти звериного голоса, что живо попятился назад. Фомор расхохотался, хоть пасть его по-прежнему держал зевник.

— Мечтал поболтать с тобой с тех пор, как сон мой потревожил твой ненаглядный Йормундур.

— Чего-о?! — вмиг забывшего о страхе монаха пробрал нервный смех. — Как ты назвал этого недотёпу, мощь загробная?

— Вот это дерзость! — голова зашлась ещё более звучным рыком, который чудом не разбудил Диан Кехта. — Я вижу тебя насквозь, мальчишка. Мне известно, кто заставляет твоё сердце биться чаще.

— И при чём же здесь он? — насупился Йемо. — Олалья моя любовь.

— Любовь. — с иронией повторил Балор. — Как много люди возлагают на неё, забывая о чувстве новизны. Олалья держит тебя на коротком поводке, но что нового она может предложить, кроме милого личика и слёзных истерик? Она совершенно понятна и оттого скучна. Другое дело Йормундур: сильный, взрослый, смелый, плюющий на всех, а тем паче на женщин…

— К чему это?

— Он полная твоя противоположность. Тот, кем ты мечтал бы быть. Та клятва, что ты ему дал. Ведь не из жалости она была сказана! Признайся, Йормундур тебе нравится.

— Ты заставляешь меня выбирать между Лало и Йормом? Но это совершенно разное!

— Не для тебя. Ты ещё дитя и способен на одни только чистые чувства. О таких рассуждал грек Платон.

— Хм. А на вид ты скорей животное, чем мудрец!

Разинутый рот фомора жутко осклабился.

— Все эти железяки… — Ансельмо с досадой осмотрел изрешеченный череп. — Зачем старик копается в твоих мозгах?

— Полагаю, чает найти в материальном ответ на духовные вопросы. Например, где в человеке кроется сострадание?

— И где же?

— В мозгу есть крохотный участок… Ты пробовал миндаль?

— Нет, — Йемо покосился на Балора с недоумением. — А что это?

— Забудь. Вот у тебя, Ансельмо, это мозговое тельце не в меру раздалось. Настолько, что ты буквально видишь людей иначе, по лицу угадывая их боль, страх, печаль… Отними у тебя этот пятачок мозга, ты станешь, как все — безразличным корыстным чурбаном. На своём о-очень долгом веку я встретил лишь одно прекрасное создание, способное к такой чуткости. — фомор прикрыл сонное веко. — Довольно рассуждений. Задай любой вопрос, который тебя мучает.

Удивлённый подросток помял пальцами нижнюю губу.

— Что находится за звёздной сферой, вращающейся вокруг Земли?

— Жаль у меня нет рук хлопнуть себя по лбу, — проворчал Балор с недовольным видом. — Сдались тебе эти полемические бредни! Спроси о том, что касается тебя, дурень! О том, что грызёт твою душу изо дня в день, не давая спать по ночам!

Потупив взгляд в пол, Йемо долго молчал, но ум его наводнил поток мыслей, из которых одна особенно ранила сердце, стоило лишь потревожить её. Мельком ему подумалось, что, копнув глубже, от последствий будет не отвертеться.

— Кто убийца моих родителей?

Гнилые зубы фомора обнажились в хищной улыбке.

— Другое дело. Давай-ко поглядим вместе.

Ансельмо обернулся на шум за спиной. Комната вокруг незаметно погрузилась в беспроглядный мрак, и только впереди жёлтый свет проливало маленькое оконце. Подлетев ближе, словно сотканный из дыма варсел, монах узнал до боли знакомую забегаловку, неизменно полную пьянчуг, за исключением утрени и вечерни. За окном у стола пила и спорила честная компания. Дверь кабачка отворилась ударом ноги, и оттуда, роняя прощальные слова и подколки, вышла молодая парочка. Йемо как наяву почуял резких запах хмеля. Знакомые голоса мужчины и женщины пробудили в душе бурю воспоминаний. Он хотел окликнуть родителей, но видение подвело к окну, и наблюдатель обратился в слух.