— Что ты из меня делаешь? — зашлепал вывернутой губой Алхимик.

— Щеки у тебя девичьи, а нужно складками, с наплывом… И подбородка нету, — сожалел Сашка, орудуя карандашом и мазями.

Гримера подбадривали товарищи, и он старался вовсю. Под конец он втиснул в рот Алхимику предложенную кем-то трофейную сигару; в лице Алхимика появилось что-то тяжелое, хваткое, и если знать, кого хотел изобразить Сашка, да еще чуток сфантазировать, можно было увидеть желаемое. Алхимик тужился, пучил глаза и накатывал воротником гимнастерки жиденькую складочку на подбородке. Вокруг все хохотали.

— Не натуживайся, бульдог, а то дух пустишь!

— С бульдога Гитлер пустит… Он теперича в Арденнах, злой.

Евгений взирал на художества саперов сквозь пальцы: пусть потешатся. Он и сам увлекся и не приметил, как возле него застопорила машина и на тротуар выскочил комбат майор Зубов.

— Кого встречаешь?

Евгений не сразу понял вопрос комбата, а поняв, спрятал букет за спину.

— Подарок…

Зубов был невыспавшийся и злой. Он четвертые сутки безвылазно мытарился в машине, и это бы еще ничего, беда в том, что потерялась где-то, не выходила на связь разведгруппа Владимира Богдановича, от которой ждали важную информацию. Группу эту посылал на задание именно Зубов, когда служил еще в штабе армии, и на душе у него было неладно. Он задержал взгляд на саперах:

— Чем заняты?

— Самодеятельностью, — ответил увлекшийся Сашка.

Зубов с одного взгляда охватил и разбитую витрину, и гримировальные принадлежности в руке парикмахера, и дурацкую, с вывернутой губой и сигарой во рту, физиономии Алхимика.

— Кто высадил стекло?

— Мы… не мы…

— Кто, я спрашиваю, мародеры?! — Зубов в исступлении пошарил по кобуре, но отдернул руку и повернулся к Крутову.

— Была разбита, — доложил Евгений.

Зубов, не зная куда деть руки, схватился за козырек, подергал фуражку, сказал:

— Разгильдяйство! Если бы не знал тебя с сорок первого…

— Не поверили бы?

— Нашелся… тупейный художник… — Зубов разглядывал длинную и нескладную фигуру Сашки-Пата.

— Мы временно… на отдыхе, товарищ майор, — не спасовал Сашка.

— Какой отдых! — вскинулся Зубов. — По всем данным, контрудар назревает.

— Назреет — будем ударять… — сказал Евгений. Ему совершенно не хотелось говорить и даже думать об этих предметах: удар, контрудар… Вся война из того и состояла, удивляться тут было нечему. Беспокойство комбата по поводу назревшего контрудара не передалось ему, общие успехи на фронте уже перестроили его психику — в голову не приходило, что нынче возможны какие-либо неудачи на фронте. Все шло к победе! Бои, потери — это да, но поражение… О былых военных невзгодах он вспоминал со щемящим сердцем, почти с таким же чувством, с каким вспоминают о чем-то безвозвратно утерянном в детстве…

Перед его глазами маячили усталые, грустные, озабоченные и даже откровенно озорные лица саперов, и в голове его мелькнуло, что представление, которое давал Сашка-парикмахер, явилось естественной разрядкой после нервотрепки с минами на улицах города. Зубов что-то говорил Евгению, но Евгений только делал вид, что слушает комбата, в действительности он витал далеко отсюда… Он стоял, опираясь спиной о фонарный столб, и совершенно машинально козырнул Зубову, когда тот направился к своей машине.

Когда Евгений, отдав необходимые распоряжения, явился в штаб, комбат сидел уже в своей будке, что-то писал, и Евгений молча козырнул ему.

— Доставай карту, — сказал Зубов.

Евгений поднялся в будку, вынул из планшета склейку, и Зубов собственноручно нанес новую линию фронта, наметил скопление противника в районе Каунаса, прочертил пунктиром синюю стрелу возможного контрудара и наконец жирно выделил позиции своей артиллерии прямой наводки.

— Задача — прикрыть пушкарей минами, — сказал он в заключение. — Работать только в темноте.

Евгений забежал еще к снабженцам и в техчасть, наскоро отчитался по расходным материалам, передал штабной машинистке подарок: пачку трофейной писчей бумаги и плитку шоколада — все из второго взвода, у них была давнишняя дружба, — и вернулся в роту. По дороге он прикинул расчет людей на ночное задание, а когда вернулся, то увидел, что в расположении скучает один Сашка-Пат, и тот с бельем в руках — ждет, когда его подменят. Увидев капитана, Сашка доложил, что чистую смену для него старшина занес на квартиру. Евгений не стал терять времени и махнул через улицу, в дом, где ночевал две ночи: в конце концов перед боевым заданием сам бог велел помыться.

Чтоб получить все двадцать четыре удовольствия, Евгений хотел еще и побриться перед баней. Переступая порожек, он готовил в уме фразу, с которой обратится к хозяюшке, степенной и приветливой Саломее. На столе увидел цветы, и это отвлекло его, фраза о теплой воде никак не складывалась… Саломея же плохо понимала по-русски. К тому же он спешил, а степенная Саломея относилась к каждому своему шагу с милым и непреклонным уважением, и было заметно, что домашний свой труд она ставила так же высоко, как всякую иную работу. Манеры и весь ее облик вызывали у Евгения почтение, но отнюдь не восторг, потому что он постоянно пребывал в цейтноте, начиная с самого раннего утра, когда вскакивал после тревожного ночного сна и, не успев как следует позавтракать, срывался с места.

Саломея пробовала даже ворчать на «господина капитана», но Евгений быстро раскусил ее напускную строгость. К тому же и ее супруг тоже не отирался дома, ему тоже не хватало времени: он с утра до ночи пропадал в мастерских, которые силами таких же вот пожилых трудяг, как он сам, срочно восстанавливались.

На счастье, в этот раз Евгений застал мужа Саломеи дома — тот заскочил пообедать. Они без труда объяснились по части воды: хозяин говорил по-русски. Вода тут же была подана. Евгений сбросил китель. С хозяином дома он по-настоящему и виделся-то всего второй раз.

Евгений взбил мыло и с блаженством намазался. В зеркале он увидел свою кудлатую голову с торчащими розовыми кончиками ушей и пенными щеками и седую шевелюру стоящего за спиной старика. Только теперь он подумал о хозяине как о старике, присмотрелся внимательней и невольно сравнил с собой. Их глаза встретились, старик понял, что капитан рассматривает его.

— Я есть пожилой, — кивнул он.

— Нет, почему же… — замялся Евгений.

— У нас имел мальчик. И девочка.

Старик вздохнул. Евгений заметил, как скосились глаза его в сторону, и повернул голову. Слева, на полосатых обоях, он различил выцветшее овальное пятно.

— Где он? — осведомился Евгений, догадываясь, что значило пятно на стене и кому принадлежала эта комната.

Старик принялся взволнованно объяснять что-то, мешая русские слова с литовскими, но Евгений все же разобрал: по всей улице квартировали немцы, и держать на стене портрет мальчика в русской военной форме было бы безрассудством; но теперь они с Саломеей решили водворить фото на место, хотя это не первая забота, главное — они не знают, где их сын, он ушел в сорок первом…

Евгений даже перестал скоблиться и вместе со стулом повернулся к старику. В его взгляде он прочитал еще что-то невысказанное, тревожное и спросил:

— Осталась девочка? — Эту девочку лет восьми Евгений видел и вчера, и сегодня и никак не понимал — дочь это или внучка. — Вы не боялись при немцах?

— Ньет, — ответил старик. — Мы есть свое отечество.

— Да, да… — согласился Евгений. Он машинально подставлял ладонь, ловил сползающие с подбородка хлопья и вытирал ладонь о штаны. Старик отрешенно глядел куда-то сквозь Евгения, и казалось, сквозь стену, а Евгений так же невидяще устремил взгляд мимо старика.

— Вы оставлять город? — спросил старик.

— Кто сказал? — опомнился Евгений.

— Люди…

— Нет, нет! Чепуха! Че-пу-ха… — раздумчиво повторил Евгений и заторопился, вспомнив, что его с ротой ждет ночное минирование на артпозициях. Однако он думать не думал о каких-либо сложных последствиях предстоящего сражения и уверенно добавил: — Об этом нечего рассуждать. Вперед идем.

Старик как будто успокоился, с извинением вышел за дверь, но через минуту вернулся и несколько церемонно протянул Евгению небольшую коробочку. Евгений мокрым полотенцем обтер лицо, на шее показалась кровь, он порезался, и старик сказал: