— Я готов, — доложил Буряк.

— Одна нога здесь, другая там! — напутствовал Евгений его и Туркина, которого отделенный брал с собой…

Почти до самого села Буряк и Туркин шли по ложбине. На выгоне, за ветряком, постояли, всматриваясь в ближнюю улочку, но ни своих, ни чужих не заметили; только из крайней хаты показалась старуха в платке, прошла к тыну, сняла кринку и побрела назад.

Буряк с Туркиным переглянулись.

— Разреши, товарищ сержант… Схожу, вообще… — Голос у Туркина был ломкий, будто он стеснялся своих слов. Пальцы шарили по нестриженому затылку, перебирая взмокшие и оттого темные кисточки волос.

Буряк еще раз выглянул из-за ветряка. Село по-прежнему было мертво. Туркин, приняв молчание сержанта за согласие, поправил ремень с подсумками и ладонью присадил на голове пилотку. После контузии и возвращения из лазарета Туркин был уже не тем юнцом, которого страшил каждый выстрел. Товарищи смотрели теперь на него как на «старичка» и вполне надежного бойца. Туркин отмерил глазами, сколько шагов до бабкиного подворья, соображая, как бы незаметней туда проскочить. И все же рука его невольно елозила по вороту, подвижные пальцы перебрали пуговки, перескочили на клапан гимнастерки, расстегнули и застегнули его.

— Туркин, я сам… Жди! — властно остановил его Буряк.

Где-то поверху дунуло, ветряк скрипнул крылом. Сержант перекинул винтовку в левую руку и частым шагом подался к огороже. Ему померещилось, будто за плетнем таится кто-то, он ускорил шаг и с маху перескочил во двор. Не глядя по сторонам, чтоб не терять времени, вошел в хату. Старушка ставила в печь чугунок и не сразу обернулась.

— Бабушка! Здравжлаю…

Старуха поставила в угол рогач, закрыла заслонку и только тогда глянула на гостя.

— Що тоби, хлопче?.

На лавке стояла знакомая уже Буряку кринка, старуха ухватила ее сухими пальцами за горло. Буряк не знал, с чего начать, и брякнул:

— Немцы есть?

Кажется, старушка только теперь и заметила, что гость военный.

— Був зранку якись Гитлэр…

— Гитлер?

— Эге ж, тэля забрав.

Буряк рыскал глазами по кухоньке, гадал, нет ли кого за дверью, в светлице.

— Нэма там никого.

— Врач в селе?

— Воюе.

— Бабушка… у нас комиссар плох…

— Плохий?

— Руку оторвало.

— Дэ ж вин?

— В яру, возле ключа.

— Далэко… — Старушка еще что-то шамкала. Видя, что она собирается, Буряк обрадовался:

— Проводим вас, как на танцы!

— Бачу… Дотанцювалыся…

Буряк готов был откусить себе язык…

Старушка набрала в узелок каких-то трав и тут заметила, с какой жадностью смотрел боец на холодную, лежалую пампушку. Она взяла рогач и полезла за чугунком. Пока Буряк обжигался борщом, приготовила ему каравай и торбочку пшена. Буряк простодушно подумал, что на всех этого мало, но попросить еще чего-либо посовестился.

Возле ветряка Туркин взял у бабуси узелок, и она проворно замельчила ногами, поспешая за красноармейцами. За всю дорогу не проронила ни слова и так же молчком, уже спускаясь в балку, нарвала подорожника.

Евгений встретил старушку сдержанно, с недоумением посмотрел на Буряка.

— Шептуха?

— Лекарка.

Старуха зорко окинула глазами бивак и безошибочно направилась к носилкам. Проходя близ кринички, задержалась.

— Сын робыв… — сказала, оглядев вкопанную в землю бочку. Из воды просвечивали обомшелые клепки. — Тэж на вийни… Чи не з вамы?

— Все налицо… смотрите… — невесело улыбнулся Евгений.

— Воды нагрийтэ.

Наумов подал котелок кипятку. Старушка с Евгением подошли к Бойко. Комиссар был без сознания, и лекарка, не теряя ни минуты, приступила к делу. Отмачивая теплой водой приставшее к ране тряпье, оголила распухшую культю. То, что открылось под повязкой, ее ужаснуло, она мелко закрестилась. Потом опустила на плечи платок и развивала узел с травами. Ее тонкие пальцы ловко перебирали сухие листья и корешки, она обмыла рану и наложила свежую повязку. Тем временем Бойко очнулся и с удивлением вглядывался в незнакомое лицо.

— Ничого, любый, ничого… — успокоила его старушка, продолжая врачевать.

Евгений поддерживал котелок с кипяченой водой, заговаривал Бойко, который морщился и скрипел зубами. Евгений видел, как у того потекла по щеке капля. Может, пот, а может, слеза.

— Ось як… пустылы ворога, диткы… На свою голову…

Эта тихая, ни к кому прямо не обращенная речь вызвала у Евгения далекие, не сиюминутные мысли.

За последнее время он привык видеть лица своих боевых товарищей — в просоленных гимнастерках, пропахших горьким дымом, грубоватых и немногословных. Теперь же сутулилась перед ним сухонькая старушка. Ее черные губы невнятно и жалостливо выкладывали близкие всем горести.

Стелющийся за горизонтом горький дым, и обгорелые поля, и опустелые села — все это уводило мысли воинов далеко, к родным очагам и семьям.

Евгению вспомнилась почему-то жена комиссара, Сима, о которой он и знал лишь понаслышке. Он отвел глаза от Бойко, боясь выдать свои мысли. Он знал — комиссару и так нелегко. Но в то же время подсознательно ощущал, что всем им предстоят нелегкие дни и все они пойдут до конца, не считаясь с жертвами и утратами…