— Командирша, просвети… — слышался шепот.

Сима оглядывалась — нет ли за спиной стукача — и тихонько нашептывала соседке свежие вести, от той передавалось дальше, дальше…

— Разговоры! Эй, там!

Окрик не возымел действия, и охранник, поворчав для виду, умолк. В воздухе носилось что-то новое, лагерные строгости на глазах рушились, хотя внешне все продолжалось по-старому: побудки, работа, отбой. В последние дня пошел слух об эвакуации лагеря.

Еще утром женщины смирно резали торф, вяло препирались с охранниками, а вечером заварилось… Толчком было появление в бараке распатланной и почти не владеющей собой этой, новенькой.

Аня не хотела поднимать шум, что было не в ее интересах, но и укрыться незаметно не могла: вслед за ней ворвался разъяренный Зырянский. Он разразился грязной бранью. Аня ревела уже открыто, навзрыд. Женщины видели сейчас причину всех своих бед в Зырянском. Заскочивший в барак переводчик был мигом окружен и понял, что подобру-поздорову ему не уйти… Он пытался что-то сказать, но наступившая тишина ужаснула его; женщины молчком теснили его в темный угол. Зырянский не мог выдавить слова, он подвигался боком, спотыкаясь о чьи-то ноги и боясь упасть; от страха он зашатался, присел, перед его глазами замельтешили сапоги, галоши, лапти, и ему представилось, что его уже топчут… Но его подняли и поволокли дальше. Зырянский отчетливо видел перекошенные злобой лица, тело его обмякло, разинутый рот застыл в безмолвном крике.

Никто не командовал женщинами. Ими руководило чувство ненависти к этому мерзавцу; и все накипевшее на душе — тяготы, и унижение, и подступающий фронт, и ожидание своих, — все слилось в едином порыве; женщины не думали об ответственности, не представляли, какие последствия ждали их, и оттесняли свою жертву в угол. Лишь Аня осталась в стороне, слезы душили ее, она не различала никого, одну Симу выделяла. Наконец Аня совладала с собой, сообразила, к чему приведет самосуд, но не могла пересилить отвращение к негодяю, стояла в оцепенении. Угрожающая сплоченность толпы сковала и ее, молчаливое наступление женщин показывало их непокорность, независимость в эти минуты, их силу, это была не только отрешенность — уже открытое сопротивление.

— Я артист, я артист… — стонал переводчик.

Аня глянула в глава Зырянскому, теперь ей показалось, что она уже встречала этого типа. Где? В канцелярии Эбенгардта? В киевском гестапо?..

— Сто-ойте! — закричала вдруг Аня. Она подскочила к Зырянскому, схватила за руку и выдернула из круга.