Аня как-то бесцветно улыбнулась.

Под синим небом громоздились опаленные летним зноем сосны, хрустел под ногами валежник, пахло смолой, и рядом вышагивал стройный джентльмен, он же — палач, с таким не шути! Ей хотелось ответить в том же духе, со ссылкой на библейский миф, но она произнесла уклончиво:

— Я не добровольно пришла к вам.

— Как говорят русские, — продолжал Зейсс, — нет худа без добра, и… и женщины подчиняются приятной необходимости без начального желания — так бывает часто.

— Не думаю, господин Зейсс!

— Меня зовут Франц. Что бы вы сейчас желали, Анна?

— Убраться к черту из лагеря и… конец, конец войны…

Они помолчали. Зейсс все еще держал ее руку, потом сказал:

— Войны — не знаю… Да, не знаю. Но из лагеря есть путь — на запад…

— Я русская. И вы не поймете меня…

Разговаривая, они помалу пересекли заросли, вышли на поляну. Здесь было тихо и уединенно. Зейсс предложил сесть. Не ожидая согласия спутницы, он расположился под деревом; в руке он держал найденные грибы и выбирал место, куда их положить.

— Вы должны напомнить, — показал он глазами на лисички. — Я могу забыть.

Аня не садилась, думала, как поступить, если… Она не надеялась на свою силу, а Зейсс не такой простофиля, чтобы расстегивать пояс и снимать портупею с пистолетом. Да и волкодавы… Она опустилась на колени, зашарила руками в траве, хотя что тут можно было найти?

— Моя расческа, — с беспокойством сказала она, шаря в траве.

Зейсс накрыл ее ладони своими.

— Не нужно… — испуганно сказала она.

— Но почему? Анна… — Он тяжело дышал.

С минуту они говорили о чем-то, Аня не помнила слов, все ее внимание было приковано к ненавистной кобуре, наглухо застегнутой, недоступной для ее слабой женской руки. И в тот момент, когда она нашарила в траве увесистый камень, вышли из-за дерева двое и молча наставили на Зейсса автоматы.

Ане казалось, что она ждала этого, и все же она сорвалась с места; на нее с грубой бранью замахнулся один из незнакомцев, она шарахнулась от него, споткнулась, услышала над головой очередь и метнулась в кусты…

Весть о похищении Зейсса разнеслась по лагерю мгновенно. Одной из первых узнала об этом Сима, которая в это время перевязывала Дудкиной грудь, и самодельный бинт едва не выпал из ее рук. Сима видела, что все уже знают новость, и прислушивалась к нарастающему шуму голосов; возбуждение женщин достигло предела, достаточно одной искры, чтобы последняя сдержанность покинула их; с одной стороны, она понимала, к каким мерам могли прибегнуть в этом случае лагерные головорезы, которым терять было нечего, с другой стороны… Обуздать натерпевшихся лагерниц более не удастся!

— Что за шум? — тихо спросила Дудкина.

— Украли Зейсса.

Дудкина приподнялась на локтях и вопросительно уставилась на Симу; казалось, она не поняла ее.

— Партизаны украли Зейсса, — повторила Сима.

В это время в барак пожаловала Ангелочек. Надзирательница оглядела застывшие лица лагерниц, сказала:

— Столовая.

Никто не проронил ни слова и не шевельнулся. Дудкина, держась на, локтях, сухими глазами ела надзирательницу.

— Ангелочек прилетел…

— Тебе мало?

Дудкина не ответила, но стала подниматься на ноги. Все молчали, молчала и Сима, боясь хоть одним словом ускорить события. Ангелочек крутнулась на каблуках и вышла.

— Ужинать, — коротко бросила Дудкина. Вместе с ней, поддерживая, ее под руки, женщины повалили во двор, они шли плечо к плечу, сплошной массой. Сима чувствовала, как тряслась в ознобе прижавшаяся к ней соседка; толпу будто пронизывало током, и Симу тоже заколотило.

К столовой тянулись из всех блоков, шли без строя, это уже был бунт. Плотная молчаливая масса по дороге сливалась воедино, в молчании этого множества людей проявлялось что-то зловещее. По бокам, боясь приблизиться и быть измятыми, неуверенно следовали надзирательницы. На подмогу к ним, видя неладное, подоспели двое или трое пожилых охранников; они пытались преградить женщинам путь, рассеять их, но шли вместе с толпой, повинуясь ей, и наконец толпа поглотила и понесла их с собой.

Сидевшая к карцере Аня услышала прибойный шум и приникла к зарешеченному оконцу. Она не сразу уловила, что творилось на дворе, но вот до ее ушей донесся чей-то выкрик:

— В церкви, в церкви она!

И опять Аня не поняла, о какой церкви шла речь, она запамятовала, что церковью в насмешку называли сарайчик, в котором она сидела. Она лишь помнила глаза Симы. Их взгляды встретились лишь на миг, но Ане стало ясно — Сима все поняла: и ее состояние, и почему она вернулась — было еще не время уходить из лагеря…

Когда толпа подвалила ближе, Аня смутно различила зажатых в толпе охранников и суетящихся в стороне надзирательниц, которые не решались приблизиться к лагерницам, но невыносимая боль затемняла все; Аня была избита, находилась в полузабытьи и вновь переживала то состояние отчуждения, которое пришло к ней в лесу, как только они с Зейссом углубились в рощу, когда застыла она с булыжником в руке и после внезапного захвата Зейсса скрылась в кустах; ее не преследовали, но она помчалась к машине. Это было нелегкое решение — вернуться, — но разорвать важную цепочку связи она не смела…

Руки у нее и сейчас, словно их все еще животной хваткой держал Зейсс, оставались скрученными.

А толпа уже привалила к стене, женщины видели в окне Аню, кто-то схватил и тряс решетку, но сорвать ее было не под силу. Тогда чей-то локоть в сердцах ткнул в проем, посыпались стекла… Аня увидела, как разоружили охранников, — это уже были не узницы, это были боевые подруги командиров, они знали, что такое оружие… Они отняли у охранников карабины, подсумки, одного повалили, он не мог встать, затем поднялся на четвереньки, но его вновь свалили и топтали. Несколько женщин возились с замком. Аня слышала их возню, но не могла оторваться от окна; близкий гром пушек, выстрелы подбадривали ее. «О-ох, милые…» Но вот распахнулась дверь, подскочила Сима, распутала Ане руки. Одежда на Ане была изодрана, женщины едва нашли чем прикрыть ей тело, наконец все выметнулись во двор. Ни надзирательниц, ни охранников на плацу не осталось, где-то рядом были уже свои.

— В барак! — приказала Сима.

В несколько мгновений плац опустел, лишь возле умывальника скулила раненая овчарка. В наступившей тишине отчетливо доносилась близкая дробь пулеметов. В барачных окнах звенели стекла.

— Наши… — всхлипнула Дудкина.

Сима с Аней решили держаться до конца. Они не знали, что творилось в других бараках, и Сима послала связную в соседний барак — поднять настроение. Пошла Дудкина.

После ее ухода к Симиному бараку направились двое надзирательниц, но никто не верил в их добрую миссию, и тогда вынырнул откуда-то Зырянский, он приблизился с носовым платком в поднятой руке.

— Меня послали… — заявил переводчик, — передать условия, и я вынужден…

— Мы слышим свою армию, — перебила его Сима, — и оставим вас в заложниках… Что будем делать? — спросила Сима у Ани.

Но прежде чем женщины успели обдумать план действий, они увидели, как охранники понесли к соседнему бараку канистры с горючим, вскоре там поднялся дым и блеснул огонь. Из зарешеченных окон подожженного здания вырвались вопли… Тогда Аня с Симой и все остальные повалили в дверь; на глазах у них полыхал соседний барак…

Разведчики Владимира Богдановича, захватившие оберштурмфюрера Зейсса, с трудом переправили его к своим.

— Зря полюбовницу упустили, — сказал Сахончик.

— Не зря, — ответил Владимир Богданович.

Духота обволакивала бойцов, влажный, перегретый воздух клонил в сон, однако Сахончик не унимался:

— Которых фрицы волокут в машинах — тоже наши?

— Эх, лимон ты зеленый, лимон… — От возмущения Владимир Богданович не находил слов. — Я же предупреждал — стрелять поверх головы, понял?

Но вот за лесным массивом послышались моторы, стало ясно — рядом дорога. Разведчики разом притихли и подались на шум; крадучись, выбрались чуть не к самому полотну и тут увидели, как из-за поворота приближались три немецких грузовика.

— Слушай команду! — одними губами, едва внятно произнес Владимир Богданович. В один миг оценил он обстановку и принял решение: стрелять по второй.