Никто не видел, как скончался Михась. Он будто уснул. Носилки, слаженные из шинели, надетой рукавами на жерди, промокли под ним, он лежал в кровяной луже.

— Эх, хлопец, хлопец… — сокрушался Наумов. — Чуток не дотянул!

— Дотянул, — отозвался Янкин. — Дома он, Михась…

В вечернем поселке было тихо и безлюдно, как на погосте, даже собаки не брехали. Саперы миновали крайнюю избу, просмотрели весь порядок, но не обнаружили живой души и возле второго двора остановились, постучали в воротца. Им долго не открывали, наконец в окне кто-то завиднелся, глухой голос спросил, что за пришлые, и вслед за этим негромко бренькнул запор: по военному времени хошь не хошь, а отмыкай.

— Мы свои, — успокоил Евгений.

В дверном проеме возникла фигура немолодой женщины.

— Вам чего?

— Сельсовет хотели…

Женщина поколебалась, но, видно, уверилась в людях, ответила:

— Был… Ну, есть… Вон, под жестью.

— Мы хоронить.

— Хорони-ить… — Она качнула головой.

Михася занесли в сельсоветское здание, бабы принялись обмывать умершего. В ближнем дворе застучал топор — ладили гроб. Евгений сидел на крыльце, смотрел, как копали у дороги могилу, место выбрали правильное, с обеих сторон шелестели деревца. Евгений встал, прошел туда — рябины. Было уже совсем темно, он не различал лиц, а только улавливал, как поблескивали начищенные землей заступы.

Вернулся на крыльцо, долго сидел спиной к двери, не слыша шагов и возни внутри помещения, не видя, как мимо него пронесли что-то — может, убранство покойнику, а может, еще что, — и думая о том, что гибнут молодые славные ребята и ничего не поделаешь…

Еще до полуночи Михася похоронили. Янкин затесал грань на пирамидке и карандашом вывел надпись.

На этот раз минировали полотно вплотную к полустанку, охранников здесь оказалось жиже, чем на перегонах. Работали споро, за час только Наумов однажды прервал тишину:

— На удочку?

— Не надо, так сработает, — ответил Евгений. — Некогда.

Заряд приладили на стрелке за платформой, с которой немцы всю ночь грузили технику, по силуэтам — тяжелые танки или самоходки. Напоследок Наумов нырнул под состав, прилепил две магнитные мины.

Уходила группа вдоль ветки, по обрезу болота, и на рассвете, после взрыва, была обнаружена с патрульной дрезины. Теснина вязала саперов, им ничего не оставалось как свернуть в болото; мелкая поросль скрыла их, немцы с дрезины наугад поцокали и затаились. Однако возвращаться к насыпи было рискованно. Евгений решил пробиваться через болото.

Щупать дно вызвался Янкин. Он отдал вещмешок с толом, вырубил жердь и побрел. За ним следовали Евгений и все остальные. Поначалу воды было по колено, там и сям громоздились корневища, но скоро отмель кончилась, стало вязко. Саперы растянулись, но Евгений подгонял всех и сам топал как заведенный. Дно то поднималось, то опускалось, вода доходила до плеч, и тогда вещмешки со взрывчаткой и продуктами поднимали над головой.

Где-то посреди болота нашелся мокрый островок, саперы примостились отдохнуть. Янкин сидел, не выпуская жердь, его донимали комары.

— Сержант, подсоби, — шутливо попросил он.

— За отдельной насекомой гоняться? — Наумов свел брови. — Я есть комсостав! Каждого не шарахнешь, воспитывать следует.

— Думал — друг.

— Дружба дружбой, служба службой… Сам шарахни!

Посидели, покурили и опять полезли в гиль. У самой кромки Наумов наступил на ржавую каску, а приглядевшись, заметил в желтой воде ручной пулемет, тоже красный от налета; кто-то воевал здесь и оставил след; может, партизаны гнездились на недоступном клочке суши посреди топкой гущины, а может, занесло сюда войсковое подразделение, кто знает… Саперы двигались гуськом, разбираться в печальных находках было недосуг, да и не по настроению. Тихий разговор перекинулся на костерок, зажечь который ратовал Наумов, но это благое желание Евгений отверг. Все-таки по тылам идут…

— Ну что ты за сержант! — посмеялся над другом Янкин. — Костра и то не обеспечил…

— Ладно, обеспечишь вас!.. Слышь, стреляют?

Саперы примолкли: в стороне ясно прослушивалась пальба. Вскоре они выбрались на сухое, пересекли проложенную к торфянику узкоколейку, потаились за вагонетками и поняли — разработки свежие, хотя никого поблизости не обнаружили, и было удивительно — кому нужен здесь торф…

Перебравшись через болото, саперы углубились в лес. В лесу было сумрачно и мокро, где-то слева хлопнула слепая мина. Пальба послышалась уже совсем близко. За поворотом дороги открылся обнесенный колючкой лагерь. Евгений поводил биноклем:

— Пленные, кажется… женщины…

Покуда часть женщин освобождала из карцера Аню, другие кинулись к горящему бараку, были распахнуты двери, узницы повалили наружу. Тушить барак никто не стал — он полыхал, рассыпая искры.

В лагерь доносились близкие звуки боя, орудийный гром и пулеметная россыпь. Никто из женщин не сомневался, что приближаются свои. Стрельбу слышала и охрана, это привело ее в растерянность.

— На ворота! Свобода! — кричали женщины.

Подошедшие саперы тоже кинулись к воротам.

Выглянувший из будки охранник в упор пальнул в Евгения. Евгений присел и повалился, но сразу вскочил, потрогал задетое ухо, и тут же Янкин ответил выстрелом.

А к воротам уже подвалила толпа, женщины с налету опрокинули створки, выплеснулись на дорогу. В оборванной одежде, исстрадавшиеся, они внезапно умолкли, еще не веря, что свободны. И опять взорвались!

— Свои-и-и!

В глубине двора еще мелькали зеленые френчи, но на них не обращали внимания. Женщины окружили саперов. Евгений охватил взглядом грязно-зеленые бараки, вышку на плацу, караульную будку и обрубок подвешенного, словно на виселице, рельса.

— Свои-и… — всхлипывали женщины. Их заскорузлые руки беспомощно торкались в выцветшие косынки и платки, оглаживали юбки из серого рванья.

Женщины окружили родных солдатиков, обнимали, плакали; Евгения тоже тискали, он оторопело водил головой, теряясь от истошных рыданий и воплей. И вдруг услышал:

— Же-еня…

Он обернулся, увидел Аню, она рвалась к нему, что-то торопливо говорила; он ничего не разбирал, лишь обнял ее.

— Аннушка… Но почему здесь?

У нее блеснула слеза.

— Так вышло, пойми…

Но Евгения уже теребил кто-то из саперов: пора, пора!..

Он оттянул Аню к будке. Возле будки лежал убитый, на него не обращали внимания; галдели женщины; низко над головами жикнул самолет. Евгений прижал Аню к себе.

— Мимо, — сказал он. — Но как же ты? Почему здесь?

— Так надо.

— Ну потом, потом… Давай с нами! Быстро! Некогда…

— Не могу… — Аня жалко улыбнулась. Он смотрел в ее глава, у нее были мокрые ресницы. — Не могу. Пойми, Женя…

После ухода саперов женщины обнаружили в сарае на заднем дворе охранника. Очертя голову ринулись на него, и он застрелил Симу-командиршу.

Симу принесли в барак, обмыли. Аня тоже пришла проститься, присела у изголовья. И Сима, будто затаясь, слушала ее, на смуглых щеках ее стыл румянец. Ее накрыли старым командирским плащом, который пронесла она через всю войну. Аня знала — это плащ ее мужа, Бойко, последняя память, и заплакала. Жить бы да жить ей, сколько перенесли вместе… Как помогала ей Сима — все понимала, хотя и не задавала лишних вопросов…

Уже был вечер, похороны отложили. Однако за окном гремело, наступающие части Советской Армии приближались; охрана бросила лагерь, и Аня решила — пора уходить из лагеря: служба.

Аня выскользнула за ворота, и перед ней вновь пролегла неведомая дорога на запад. Аня спешила, оставаться в зоне боевых действий ей не следовало. Она зашагала лесной тропой, обогнула торфоразработки и вдруг услышала за спиной чьи-то шаги. «Этого не хватало!» — подумала она, приседая за штабелем торфяных кирпичей. В ночном лесу видеть что-нибудь было почти невозможно. Она до слез напрягала зрение, но различала лишь силуэты стволов, черные и прямые, как заводские трубы, да клочки неба над головой. Шаги стали отчетливей, однако человека Аня выделила из темной гущины, лишь когда он поравнялся с торфяной пирамидой, за которой она таилась; человек шаркал уже совсем рядом, его можно было коснуться. Даже на таком расстоянии трудно было узнать его, и все-таки что-то едва приметное подсказало, кто он. Аня боялась окликнуть: это был враг, хотя и мог стать временным союзником. «Как он попал сюда?» — думала она. Но колебаться было некогда, она решилась: