После всего, что со мной сделал Жан в той комнате, я потеряла сознание. Болезненные ощущения достигли своего пика и, когда де Феро в очередной раз отшвырнул меня от себя, я ударилась головой, о ножку кровати к которой и была прикована, из-за чего перед глазами потемнело и я потеряла сознание.

Очнулась я уже в подвале.

Я лежала на матрасе и нога опять была прикована к цепи. Уже привычные мрак и тишина. По ощущением, кожа была покрыта засохшей кровью и одежды не было, но на меня что-то накинули. Кажется, это была смятая простынь. Во всяком случае, мне так показалось.

Несмотря на адскую боль, которая буквально раздирала мое тело, я села и бездумно подергала ладонью за цепь. Губы дрогнули и по щекам покатились слезы. Все же Жан меня разбил и втоптал в грязь, показывая какая я слабая и никчемная на самом деле. Он ясно дал понять, что сделает со мной в будущем, из-за чего по коже бежала мелкая дрожь. Я не хотела умирать… Не хотела…

— Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу… — раз за разом я шептала, вспоминая все, что со мной сделал де Феро.

Судорожный вдох и шумный выдох. Я упала на матрас и до побелевших костяшек сжала ладони в кулаки. Если де Феро не намеревался в ближайшее время убрать меня, значит, скорее всего, меня опять выведут из подвала. Это был мой единственный шанс на побег.

В той темной комнатке очень сильно пахнущей сыростью, я была близка к тому, чтобы потерять рассудок. Мое сознание рвалось и от погребения в зловонном болоте отчаяния меня спасли лишь воспоминания. Я думала о спокойных днях, учебе, друзьях и… о Леон-Гонтране.

Стоило закрыть глаза и я оказывалась в его Гелендвагене. Он спокойно вел машину, игнорировал мои расспросы и лишь изредка раздраженно называл меня Куницей и говорил, чтобы я уже замолчала. Так было, когда мы только познакомились и почему-то именно от этих воспоминаний становилось спокойно. То были спокойные времена, ведь тогда наше общение не было разбито недосказанностью.

Когда Жан в очередной раз пришел ко мне, я даже не пошевелилась и лишь слегка повернула голову, чтобы посмотреть на де Феро. Мое состояние было плачевным, но я хотела показать, что у меня совсем не осталось сил. Таким образом, я могла усыпить бдительность Жана и его людей, чтобы в нужный момент вырваться и сбежать. Конечно, это при том условии, что меня в будущем еще выведут из подвала и сразу после попытки бегства не вернут обратно.

— Вижу, что я немного перестарался, — де Феро скользнул по мне взглядом, после чего кинул к матрасу пластмассовый лоток с едой и бутылку воды. Судя по его взгляду, парень совершенно не сожалел о том, что делал со мной.

— Что ты дальше будешь делать со мной? — я попыталась прояснить этот момент. Все же неизвестность сводила с ума.

— Еще точно не знаю. Изначально я думал о том, чтобы отдать тебя каким-нибудь мужикам и видео с тем, как тебя будут насиловать, отправить Флавье, — Жан безразлично пожал плечами. — Но теперь, возможно, у меня есть на тебя другие планы. Правда, для тебя они не сильно лучше, чем мои предыдущие намерения.

— И откуда же в тебе столько жестокости? — я шумно выдохнула. — Ты даже Камиля избил, хотя он тебе ничего не сделал.

— Я его не избивал. Это сделал Флавье, а я этим лишь воспользовался, чтобы запугать тебя, — Жан хмыкнул. — В тот день Леон-Гонтран тоже был в университете. Я еще запомнил, как Камиль испуганно посмотрел на него, хотя сам Флавье этого взгляда не заметил. Он же не помнил твоего недоухажера. Забавная ситуация получилась.

— Камиль тогда посмотрел на тебя и на Джерома, — я не согласилась с Жаном.

— Ты в этом уверена? — насмешливо спросил де Феро. Я ничего не ответила, ведь в своем утверждении теперь не была уверена. Камиль смотрел в сторону Жана и Джерома, но только теперь я вспомнила, что если Флавье и приезжал в университет, свою машину он припарковывал недалеко от входа в Пантеон-Ассас. Как раз то место было за спинами Жана и Джерома. Вполне возможно, что Леон-Гонтран тогда только приехал в университет и его присутствия я не заметила, но сам Флавье все увидел.

Только… Зачем Леон-Гонтрану избивать Камиля? Он же это точно делал осознано?

— У меня для тебя есть подарок, — Жан задорно улыбнулся и что-то включил на своем телефоне, после чего подошел ко мне и показал экран.

— Это же… — несмотря на то, что я намеревалась изображать полную потерю сил, не выдержала и встрепенулась. На экране смартфона де Феро я увидела связанного добермана, лежащего в клетке. У меня не было сомнений в том, что это Томат.

— Да, это твой доберман. Ты же его узнала? — Жан засмеялся, увидев мое ошарашенное выражение лица.

— Что ты с ним сделал?

— Еще ничего. Мне этого пса только сегодня привезли, — Жан пожал плечами. — Не очень легко было сделать видимость того, что он сам сбежал. Но, в принципе, выполнимо. На меня же в том доме работает не только Мартен.

— Зачем он тебе? — от одного только вида связанного и обездвиженного Томата, у меня сердце начинало стучать прерывисто. Жан точно ненормальный. Ладно, он хотел уничтожить меня, но зачем ему Томат? Доберман же ему совершенно ничего не сделал.

— Это тоже небольшой рычаг давления на Флавье. Прикажу убить этого пса и снять это на видео, — Жан ухмыльнулся. — Мой человек следил за тобой и видел, как тогда в парке этот доберман побежал к Флавье.

— И только из-за этого ты хочешь убить собаку? За то, что он побежал к Флавье?

— Леон-Гонтран никогда не мог себе позволить даже пса, — Жан вздернул подбородок и посмотрел на меня с презрением. — Учеба в двух университетах и работа. А на первых курсах еще и множество подработок. Я помню, как он приходил к Джерму и играл с этим доберманом. Джером еще говорил, что у этого пса слишком своеобразный характер. Он не поддавался нормальной дрессировке и хорошо относился только к двум людям. К тебе и Флавье. Его и не убрали из дома Марсо потому, что ты им занималась.

Я знала, что Томат своеобразный и, пусть мне Варнер ничего не сказал, но я и без этого поняла, что добермана в Марселе практически не выпускали из вольера, а из Парижа его увезли вместе с другими собаками не из-за надобности, а лишь потому, что он там мешался. Но все это не имело значения. Томат был хорошим и несмотря ни на что он все же выполнял свою работу.

Более дикими и ненормальными для меня были слова Жана. Он все говорил и говорил, но абсолютно все фразы сводились к тому, что Томат нравился Флавье, значит нужно убить и добермана.

Я почувствовала еще больше омерзения к де Феро. Его ненависть к Леон-Гонтрану была чрезмерной и всепоглощающей, но при этом жутко мерзким казалось то, как Жан пытался себя превозвысить. Он говорил, что уничтожит все, что дорого Флавье, но теперь я понимала, что он бил лишь по тому, к чему мог достать. То есть, у Леон-Гонтрана были весьма влиятельные друзья и им навредить Жан не мог. Это ему не под силу. Зато он добрался до меня и до Томата и вел себя так, будто свернул горы.

Так мелочно. Так мерзко.

— В следующий раз, когда я приду к тебе, сразу покажу видео с твоим псом, — сказал Жан разворачиваясь к двери. Он точно не сказал, что будет на этом видео, но я и без этого догадалась.

— Не трогай его! — я резко закричала. Очередная моя ошибка. Мне не следовало защищать Томата, ведь стоило только Жану почувствовать, что пес мне дорог, как в нем просыпалось еще большее желание навредить ему. Это я отчетливо почувствовала прежде, чем парень вышел за дверь.

Книги на Книгоед. нет

Время, проведенное в полной темноте и тишине, тянулось бестолково. Иногда мне казалось, что оно вовсе прекращало свой ход или начинало течь в обратную сторону. И, да, я хотела, чтобы оно остановилось и Жан в подвал больше никогда не заходил.

Сжимая пальцами волосы, я тянула за пряди, но боли уже не чувствовала. Постепенно приходило понимание того, что я больше себе не принадлежала. Моя жизнь зависела от неуравновешенного психопата, для которого не было ничего запретного или святого. Хотя, нет, запретное было. Де Феро никогда бы не пошел против того, кто сильнее его. Жану дорога его шкура.

Даже на Флавье он давил издалека. Анонимно отправлял фотографии, на которых было видно, что надо мной жестоко издеваются, но не было намеков на то, кто это делает. То есть, Жан все это проворачивал без поддержки своей семьи и поэтому был слаб. Он мог давить только на психику. Но не как умелый кукловод, а как трусливый человек, желающий без вреда для себя ослабить противника.