— Она такого не говорила.

— У вас с ней редкий дар. До сих пор она была единственным оборотнем ордена. Теперь нас благословили вторым.

— И что будет дальше?

— Ты сказал, что хочешь учиться. Мы научим тебя всему, что знаем сами. А потом все будет зависеть только от тебя. — Альдеран положил руку Гэру на плечо. — Тебе всегда рады здесь как одному из нас. Нам важен каждый гаэден, чтобы поддерживать вуаль.

— А могу я немного об этом подумать? Все произошло так быстро… — Гэр замолчал.

— Конечно. Думай, сколько понадобится. — Альдеран с улыбкой развернулся и ушел.

Гэр обернулся к северному выходу, через который удалялись остальные мастера. Айша налегала на костыли, подволакивая ноги при каждом шаге. Гэр ждал, но она не оглянулась.

 Кабинет Анселя был довольно маленьким. Там, куда не доходили книжные полки, виднелись деревянные панели обшивки. Над камином висел большой гобелен — напротив тяжелого дубового стола, который отодвинули от окон, освобождая место для мольберта, поставленного так, чтобы на него падало больше света. Сам Ансель, величественный в своем снежно-белом одеянии, восседал в кресле с высокой спинкой, держа на коленях псалтирь. Кресло стояло у окна. Художник возился со складками мантии, придавая им то положение, которое ему понравится.

— Не двигайтесь, милорд настоятель, все идеально. А теперь не могли бы вы чуть приподнять голову?

Даниляр тихо закрыл за собой дверь и спрятал руки в рукава. Он узнал худощавого человека в берете. Тейтер был лучшим портретистом Дременира, но выражение лица настоятеля заставляло задуматься о том, через сколько минут в голову маэстро полетит псалтирь.

— Решились наконец-то попозировать для портрета, милорд? — спросил Даниляр.

Ансель закатил глаза.

— Рано или поздно это должно было случиться, — пробормотал он, заерзав в кресле.

Художник поцокал языком, но продолжил работать над наброском. Его карандаш так и летал над бумагой.

— Брось мне подушку, ладно? У меня задница затекла в этом проклятом кресле.

— Я уже объяснял вам, милорд: подушка нарушит линию вашей мантии, — встрепенулся художник. — Так не пойдет, я же не могу нарисовать вас инвалидом!

— Ха! Не пойдет, да? С каких это пор правда у нас не пойдет? Я старик, Тейтер, вот и рисуй меня таким, каким видишь!

— Милорд?

Ансель махнул книгой.

— Каким видишь, с узловатыми пальцами и всем прочим.

Тейтер сжал губы, но промолчал.

Даниляр наблюдал за тем, как набросок обретает форму. Несколько беглых линий наметили книжные полки и оконный проем, затем более уверенные мазки обозначили кресло и сидящего в нем человека, страдальческий оскал которого на бумаге превратился в благосклонную полуулыбку.

Пять минут спустя Ансель процедил:

— Достаточно на сегодня. Мне еще предстоит разговор с капелланом.

— Милорд, мы только начали…

Но Ансель уже выбирался из кресла, пинками сбрасывая с ног отрезы бархата и атласа.

— Я сказал хватит, Тейтер. Приходи завтра.

Художник опустил карандаш, покатал на языке пару слов и решил их проглотить, не озвучивая.

— Как пожелаете, милорд.

Собрав свои материалы, он зашагал к двери.

Даниляр поклонился ему на прощанье и запер за художником дверь.

— Кому принадлежит идея почитать память обитателей этого кабинета портретами, а, Даниляр? — Ансель сбросил с плеч тяжелую верхнюю мантию и беспечно швырнул ее на подлокотник кресла. Дохромав до стола, он сел и со вздохом расслабился на подушках.

— Настоятелю Теудису, кажется, который жил четыреста лет назад. — Капеллан устроился на стуле напротив.

— Чертовски глупая идея, на мой взгляд.

— Если бы ты позировал сразу после своего избрания, как твои предшественники, это было бы не так утомительно.

— А когда у меня было время позировать? Шести месяцев не прошло, как я отправился на войну, и следующие пять лет я провел в седле. Отличный был бы портрет — в погнутых латах и в крови по самые брови.

— Было бы приятным разнообразием увидеть настоятеля за работой, — заметил Даниляр.

— Вместо всех этих благолепных поз? Да уж. — Ансель покачал головой. — Святые, если этот Тейтер нарисует меня похожим на старого Теудиса, с его запором от набожности, я ему кисточки в уши вставлю.

Настоятель извлек из стола графин и стаканы и налил в них бренди. Один стакан отправился через стол.

— Еще нет и полудня, — сказал Даниляр.

Ансель сжал губы.

— Не начинай проповедовать. Хватит с меня и Хенгфорса. Слишком поздно волноваться о моей печени. — Он набрал в рот бренди, пропустил его через зубы и со вздохом проглотил. — Прости, старый друг. Я не должен был на тебе срываться.

— Опять суставы беспокоят?

Настоятель скорчил гримасу.

— От боли я всегда начинаю кусаться.

— Я помню. — Даниляр взял свой стакан, но пить не стал. — Ты обычно ревел на лекарей каждый раз, когда они штопали твои раны.

— И это намного превзошло их ожидания.

Даниляр не мог сдержать улыбку. На миг он соскользнул в прошлое, на двадцать лет назад, и снова очутился в обжигающе жаркой пустыне, с мечом в руке и сомнениями в сердце, рядом с Анселем, который командовал армией и вел вперед, как всегда.

— Целители Гимраэля неплохо постарались.

— Айе, и спасли многих, кого мы уже не надеялись увидеть. Я думаю, это достойно тоста. — Ансель снова налил себе бренди и поднял стакан. — За старых товарищей и ушедших друзей!

— За это я выпью.

Зазвенело, соприкоснувшись, стекло, и Даниляр глотнул бренди, прислушиваясь к теплу в горле.

— Я скучаю по тем временам. — Ансель прижал стакан к животу. — По компании честных людей с общей целью вместо этой бесконечной политики.

— А я не скучаю по жаре.

— И по блохам.

— И по страху.

— Когда боишься, чувствуешь себя живым, не так ли? — спросил Ансель. — У тебя учащается пульс и дыхание. И крутит в животе, когда ты опускаешь забрало и перебираешь поводья в ожидании сигнала.

— Я всегда оставлял забрало поднятым.

— Не боялся щепок от сломанного копья?

— Куда больше я боялся, что меня стошнит и я захлебнусь рвотой в собственном шлеме.

Ансель расхохотался.

— Слушай, а я ведь этого не знал. Мы дружим столько лет, а я понятия об этом не имел. Сколько лет мы уже дружим?

— Сорок с лишним, с тех пор, как были новичками.

— Давно. — Настоятель посмотрел на блестящий дуб, свисавший на толстой цепи с его шеи. — Давно, очень давно.

Глотнув еще немного бренди, Даниляр отставил стакан.

— Но почему-то мне кажется, что ты позвал меня не для того, чтобы поговорить о прошедшей войне в пустыне.

— Сразу к делу, как всегда, верно? Что ж, отчасти я хотел, чтобы ты спас меня из лап этого проклятого художника, а отчасти позвал тебя потому, что мне нужен твой совет.

— Духовный?

— Совет человека, у которого не замылился глаз.

Настоятель открыл ящик стола и достал оттуда стопку листовок. Сверху лежали маленькие полосы сообщений, написанных мелким почерком. Судя по их виду, они долго были свернуты в свитки. Ансель смахнул их на стол, как древесную стружку.

— Вот скажи, будь любезен, зачем орден тратит сотни марок в год, поддерживая сеть агентов, которые присылают мне весь этот мусор? В них куда меньше информации, чем здесь. — На стол с глухим звуком опустилась толстая стопка листовок. — В чем смысл просроченных сообщений, если я могу за фартинг купить на углу газету, где информации больше и, в большинстве случаев, она точнее?

Даниляр нахмурился.

— Я думаю, этот вопрос лучше задать элдеру Кристену, он ведь заведует сетью.

— Кристен дурак. О Гимраэле ему известно одно: оттуда присылают шелк для его рубашек. А что до посланий его агентов, то от них меньше пользы, чем от помета голубей, которые их приносят. Вот послушай.

Ансель порылся в куче полосок и вытащил нужную.

— «Мелкие возмущения в квартале шелкопрядов Эль Маккама быстро подавлены», — прочитал он. — А согласно вот этому листку — где он там? Да, вот, «было совершено четыре попытки поджога на складах имперских купцов. Одна из попыток закончилась потерей всего содержимого, гибелью ночного сторожа и двух граждан, которые пытались спасти его, когда обрушилась крыша». — Ансель свернул бумажку и бросил ее в камин. — Интересное проявление «мелких возмущений», не так ли?