Новый император Михаил, прежде чем вступить на престол, созвал членов Комитета Думы и правительства, назначенного Думой, чтобы обсудить с ними положение. Момент был решающий. Было бы понятно, если бы это собрание критиковало акт отречения (Николая II), как недостаточный и требующий дальнейших гарантий против возврата к прошлому. Этот вопрос, однако, даже не возник. Представители Думы советовали великому князю отречься в свою очередь. Уступая их требованиям, он подписал странный и преступный манифест, который он не имел никакого права подписывать, даже если бы он был монархом. Наперекор конституции и без согласия Думы он объявил престол свободным до созыва Учредительного собрания. Своей властью он установил форму выборов в это собрание, совершенно игнорируя Думу и конституцию, и передал власть абсолютного монарха, которой он не обладал, Временному правительству, которое, как он выразился, было создано «по инициативе Думы»... Было бы совершенно справедливо считать этот манифест актом безумия или предательства, если бы авторы не были квалифицированными юристами и патриотами.

Маклаков заявляет, что анархия, навязанная сверху, стала в глазах правительства оправданием его собственной позиции: оно само разрушило конституционный порядок и потом пришло к выводу, что сохранять его — выше человеческих сил. И если правительство считало, что борьба невозможна, то по той причине, что оно первое покинуло поле сражения.

«Квалифицированные юристы и патриоты» барон Б.Е. Нольде и В.Д. Набоков не раз объясняли причины, заставившие их составить этот документ. Конечно, их работа была ограничена простой формулировкой решения, принятого без их участия, и все же они сами признают, что зашли дальше, чем следовало. Обсуждая окончательный текст, они пришли к заключению, пишет Набоков¹⁴, что положение, перед которым они поставлены, должно рассматриваться следующим образом:

Михаил отказывается от принятия верховной власти. К этому, собственно, должно было бы свестись юридически ценное содержание акта. Но по условиям момента казалось необходимым, не ограничиваясь его отрицательной стороной, воспользоваться этим актом для того, чтобы — в глазах той части населения, для которой он мог иметь серьезное нравственное значение, — торжественно подкрепить полноту власти Временного правительства и преемственную связь его с Государственной Думой. Этой было сделано в словах: «Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всей полнотой власти». Мы в данном случае не видели центра тяжести в юридической силе формулы, а только в ее нравственно-политическом значении. И нельзя не отметить, что акт об отказе от престола, подписанный Михаилом, был единственным актом, определившим объем власти Временного правительства и вместе с тем разрешившим вопрос о формах его функционирования, — в частности и главным образом, вопрос о дальнейшей деятельности законодательных учреждений.

Набоков совершенно справедливо указывает, что накануне, 2 марта, в декларации об учреждении Временного правительства, оно было определено как орган исполнительной власти, обладающий большей устойчивостью, чем Временный Комитет Думы, как правительство, состоящее из людей, которые приобрели доверие страны своей прошлой политической и общественной деятельностью. Теперь же новый манифест облекал Временное правительство и законодательной властью. Как объяснил другой «квалифицированный юрист и патриот», акт 3 марта по существу учреждал Временное правительство. По утверждению Нольде, это учреждение могло оставаться в силе до созыва Учредительного собрания, но только, разумеется, в том случае, если бы Временное правительство действенно воспользовалось предоставлявшейся ему полнотой власти.

Странно, что Маклаков и Набоков, оба члены центрального комитета кадетской парши, оба юристы, оба представители правого крыла партии, так по-разному оценивали событие, относительно фактического содержания которого у них не было ни малейших разногласий. Маклаков считал, что расширять полномочия Временного правительства предоставлением ему законодательной власти — это преступление, безумие и предательство, а для Набокова и Нольде включение в текст этого пункта стало предметом гордости:

Для нас же в тот момент, в самые первые дни революции, когда еще было совершенно неизвестно, как будет реагировать вся Россия и иностранные державы-союзницы на переворот, на образование Временного правительства, на все создавшееся новое положение, казалось бесконечно важным каждое слово. И мне кажется, мы были правы.

После этого формула «облеченное всей полнотой власти» стала обязательной, ее надлежало неустанно повторять во всех официальных заявлениях и постановлениях, но, конечно, никакие повторения не могли придать пустой фразе юридическое и фактическое обоснование, которого определенно не хватало. Никто так и не объяснил, по какому праву малочисленный, постоянно меняющий состав комитет, назвавший себя Временным правительством, издает законы, обязательные для страны и армии. Отказавшись от мысли обосновать законность своего существования санкцией Николая II, которая обеспечивала преемство, Временное правительство не могло в то же время согласиться с Керенским, который предлагал опираться на революционную законность, то есть на поддержку революционной петроградской толпы. Эту принципиальную слабость нельзя было исправить заявлением, что Временное правительство будет пользоваться властью только до созыва Учредительного собрания, «истинного правителя земли русской», согласно принятой тогда высокопарной формуле. Утверждалось, что для проведения демократических выборов в Учредительное собрание необходимы некоторые предварительные изменения законов, а именно уничтожение национальных и классовых ограничений и введение местного самоуправления (земств) в деревнях. Но в своей законодательной деятельности Временное правительство пошло гораздо дальше. Оно окончательно распустило Думу и объявило страну республикой, не дожидаясь решения Учредительного собрания, и чем более это правительство издавало законов, тем менее эти законы и декреты соблюдались, так что воззвания местной радикальной или большевистской газеты имели больше влияния, чем декреты правительства, «облеченного всей полнотой власти». Оправдания, которые Набоков и Нольде дают тому, что было ими сделано 3 марта, сводятся, в сущности, к совершенной банальности — сделали это, потому что ничего другого делать не оставалось. И, разумеется, они вправе утверждать, что в условиях чрезвычайного напряжения достигли предела своих возможностей.

Набоков отмечает резкие перемены настроения у всех участников событий этого дня. Им с Нольде понадобилось несколько часов, чтобы составить короткий текст отречения великого князя Михаила. Странно, они не испытывали тревоги и страха за будущее, пока трудились на Миллионной. Наоборот, Набоков говорит о «ликовании». Ликование, однако, скоро сменилось самыми мрачными предчувствиями — приехав вечером в Таврический дворец с текстом отречения, Набоков узнал об избиении офицеров в Гельсингфорсе и об угрожающем положении на фронте. Мрачные предчувствия легче понять, чем предшествовавшее им ликование. Набоков пишет, что всем сразу стало ясно, что убийства — результат вражеской агитации. «Насколько активным было участие в нашей революции немцев — это вопрос, который, как мне кажется, никогда не получит исчерпывающего ответа». Теперь, спустя 50 лет, нам не приходится разделять пессимизм Набокова. Но тогда, конечно, слухи о вмешательстве немцев, слухи, которые поползли сразу, как только стало известно о расправе в балтийском флоте, не могли иметь никаких реальных доказательств. Вернее предположить, что трагические события в Гельсингфорсе и Кронштадте настолько противоречили господствовавшим в столице настроениям, что их естественно сочли чем-то чуждым духу «великой русской бескровной революции», каким-то злокозненным вмешательством беспощадного и смертельного врага.