- Я и без твоего перевода понял. Надо так надо. Когда?

    - Завтра, - коротко ответил Райлз.

    Вечером мы с Илизаровым и Светланой уже были в приемном отделении госпиталя.

    Регистратор не могла решить вопрос о госпитализации без страховки и без какой-либо бумаги. Звонили в администрацию, администрация звонила в советское посольство. Мы сидели и ждали. Гавриил молчал, мы со Светланой тихо переговаривались: ей надо было освобождать номер в гостинице, и я уговаривал ее переехать к нам с Ириной.

    Наконец все разрешилось, больного стали регистрировать. Я переводил вопросы и ответы. В американских госпиталях полагается указывать религию, к которой принадлежит пациент: ко многим приходят по их желанию священники. Илизаров поразился:

    - Какая такая религия?! Зачем им? Я вовсе не религиозный, я атеист.

    - Тогда какая у него национальность? - спросила регистратор.

    Светлана сидела позади него и тихо шептала, как бы про себя:

    - Он еврей, еврей.

    Гавриил по отцу был тат, горский еврей, а его мать, Голда Розенталь, из белорусского местечка. Но всю жизнь ему приходилось скрывать свое происхождение, прикрываясь национальностью «тат» как щитом: никто об этом маленьком народе не знал.

    После заминки я сказал, чтобы Илизарова записали агностиком (не верующим, но и не отрицающим Бога).

    Санитары положили его на каталку и повезли в палату, а мы грустно шли следом. Светлана вскоре отправилась собирать вещи, я остался. Подготовка к операции начинается обычно за несколько дней, но в нашем случае надо было успеть до утра.

    Каждые пять - десять минут к Илизарову в палату заходили врачи, лаборанты, сестры, расспрашивали о прежних болезнях, проверяли сердце и легкие, делали рентгеновские снимки, брали анализы крови, снимали кардиограмму, внутривенно вливали растворы. Нельзя было не поразиться, как быстро и четко шла такая сложная подготовка. Илизаров приговаривал:

    - Здорово это у вас все налажено, молодцы!

    Он, похоже, не нервничал, не задавал вопросов. Если его ненадолго оставляли в покое, сосредоточивался на чем- то своем. Мне представлялось, что в те часы перед ним проходила вся его жизнь - нищее детство в горном поселке Кусары, в Дагестане, трудности жизни и работы в глухой провинции и взлет к международной известности.

    Потом дали ему подписать бланк согласия на операцию. Там сказано, что в случае угрозы для жизни больной соглашается на высокую ампутацию. Он секунду посмотрел в сторону темного окна - и подписал. Думаю, горько ему было подписывать такое. Но куда деваться?..

    С тревогой я оставил его одного уже за полночь, положив на тумбочке у кровати листок, на котором написал крупными цифрами номер своего телефона - чтобы звонили в любой момент. В шесть утра я уже снова был в его палате. Он так и не заснул, ему и ночью продолжали делать разные процедуры:

    - Я не хотел, чтобы тебе звонили и беспокоили. Да и они хорошо знают свое дело, твои американские специалисты.

    Перед операцией зашел Райлз, улыбнулся ему, сказал несколько слов. Я спросил, нельзя ли мне быть с больным до момента, когда ему дадут наркоз, чтобы переводить.

    - Конечно, можно, Владимир. Если он сам не против, ты, как доктор, можешь присутствовать во время всей операции.

    Гавриил улыбнулся и пожал ему руку:

    - Скажи ему, что он мне нравится, что я ему доверяю и желаю успеха, - сказал он.

    Десятки лет простоял я у операционного стола, но каждая операция для меня - своего рода священнодействие. Ведь операция даже по форме своей подготовки напоминает религиозную церемонию: как бы ритуальное мытье рук хирургов, переодевание их в стерильные халаты и маски, а когда они подходят к больному, то держат перед собой руки в резиновых перчатках, как будто готовятся колдовать. Да и сама операция - от разреза до зашивания кожи, тоже как колдовство, когда хирурги молча и слаженно манипулируют на кровящих тканях, перевязывают сосуды, отсекают больное, сшивают здоровое.

    Я стоял у изголовья Гавриила, переводил и объяснял, что ему делают. Сначала «колдовал» анестезиолог, налаживая вливание жидкостей через вену и вводя катетер в артерию, устанавливая «артериальную линию» на случай необходимости.

    - Ну вот, а теперь вы станете засыпать, - сказал он Илизарову.

    В его гортань он вставил эластичную трубку, через которую ритмично подавался воздух.

    После этого больного уложили в позицию для операции и стали тщательно промывать кожу ног дезинфицирующими средствами. Потом из распылителя покрыли ее слоем бетадайна, раствора йода. Хирург и двое ассистентов накрыли его стерильными простынями, оставив открытыми лишь места для операции.

    Чтобы заменить закупоренную артерию, через длинный разрез взяли вену с другой ноги. Райлз объяснил мне:

    - Если вена окажется слабой, придется вместо нее поставить искусственную.

    Рассмотрев вену, он счел ее недостаточно крепкой.

    - Как ты думаешь? - спросил он меня. - По-моему, лучше поставить протез.

    Я не имел в этом никакого опыта, но он, очевидно, считал нужным информировать меня о своих действиях.

    Теперь ему предстояло главное: вшить концы искусственного сосуда выше и ниже места закупорки, и восстановить через него кровообращение. Нужна точность выбора места вшивания и быстрота действия. Если ток крови восстановится до самой стопы - нога спасена. Если не удастся - не останется другого выбора, кроме ампутации.

    Я следил за движениями его рук, как завороженный. Выделив артерию из мышц, он перерезал ее дальний конец.

    - Смотри, какой плохой ток через артерию, - сказал он.

    Действительно, с пульсовой волной из перерезанного конца артерии едва сочилась тонкая струйка крови, как из водопроводного крана со слабым напором.

    - Это едва ли пятая часть того, что нужно для нормального кровотока, - продолжал Райлз. - Твоему другу давно уже надо было делать операцию.

    - Конечно, да он все оттягивал, - согласился я.

    Райлз перевязал артерию и вшил в нее коцец протеза.

    - Смотри теперь, - он снял с артерии з^жим.

    Через протез с напором прошел первый ток крови, и

    сильной струей забил с другого конца. Хирург остановил его зажимом.

    - Видишь, какая разница.

    Теперь на открытой артерии он определил место для вшивания другого конца протеза и ловкими движениями стал быстро его вшивать. Казалось, то, что он делает, - очень просто, но я представлял, сколько труда было вложено в эту кажущуюся простоту.

    Он снял зажимы с протеза:

    - Теперь просмотрим, как станет меняться цвет стопы.

    Все мы впились глазами в оживляемую новым током крови стопу. На наших глазах она розовела. У меня отлегло от сердца: нога спасена!

    Райлз для верности проверил звук пульсации доплером - звук был громкий и четкий: тушш-тушш-тушш...

    Только два пальца оставались темными.

    - Главное закончено, - сказал Райлз, - но эти пальцы уже неживые. Что с ними делать?

    Ну, это и мне было ясно:

    - Если они неживые, лучше их убрать. А то потом придется делать их ампутацию.

    - Да, но, понимаешь, я не вписал это в его согласие на операцию. Если ты потом ему объяснишь, я их уберу. На твою ответственность.

    Хотя два пальца на ноге - ничтожно малая часть тела, но я смутился: как мне взять на себя ответственность за чужие пальцы? А с другой стороны - если в них возникнет гангрена (а она должна возникнуть), то я буду себя еще больше корить.

    - Хорошо, я беру на себя ответственность.

    Я был уверен, что Гавриил не станет на меня сердиться.

    Главное, его нога и его жизнь вне опасности!

 Даже самая прекрасно сделанная искусным хирургом операция может не дать хорошего результата, если после нее нет настоящего внимательного выхаживания больного. А оно проводится медицинскими сестрами. Когда хирург закончил операцию, больного перевозят на несколько часов в палату восстановления (recovery room по-английски). Первое склоненное лицо, которое он, проснувшись от наркоза, видит перед собой, - это лицо медицинской сестры. Она улыбается ему, говорит слова ободрения, дает кислород для дыхания, укрывает, если у него озноб, дает пить, вводит обезболивающие лекарства - она начинает его выхаживание. И если замечает, что что-то не в порядке, срочно вызывает к нему доктора.