Я удивлялся такому стилю работы и не все в этой организации мне нравилось. Но по опыту я знал: есть два пути научиться чему-либо - как НАДО делать, и как НЕ НАДО делать. Я наблюдал наших хирургов с позиций врача старых русских традиций неспешной и более внимательной работы. В России каждый хирург работал в одной больнице и в одном отделении, и все его больные концентрировались в двух-трех соседних палатах на одном этаже. Работали все на государственной зарплате от больницы, на одну или полторы скудные ставки. Поэтому многие стремились подрабатывать ночными дежурствами или на приемах в поликлинике. За операции денег не получали, поэтому не старались делать их больше: сколько ни работай, больше положенной ставки не заработаешь. Доктора никуда не торопились - ходили из палаты в палату, обязательно в сопровождении сестры, и уделяли своим пациентам достаточно внимания. Стиль работы был спокойнее - это было хорошо. Но ведь и весь стиль жизни в России был замедленный, не такой, как бурный стиль жизни в Америке. Зато и заработки русских хирургов были просто нищенские. Что хуже, что лучше?

    Биппер на моем поясе опять запищал, и оператор госпиталя передала, что доктор Френкель вызывает меня в детское отделение.

    Там, в отдельной палате, человек десять интеллигентных на вид взрослых, явно восточного типа, весело переговаривались. Посреди группы возвышался Виктор и громким голосом им что-то рассказывал. Я знал, что Виктор любит привлекать внимание, но обстановка нездорового возбуждения в больничной палате показалась мне странной.

    Я протиснулся в центр.

    - А вот и он! - объявил Виктор. - Доктор Владимир, ученик самого профессора Илизарова. Он будет помогать мне на операции!

    Все уставились на меня. И тут я увидел, что на кровати сидел, поджав короткие ножки, мальчик с выразительными темными глазами. Он испуганно переводил взгляд то на Виктора, то на меня.

    - Владимир, - сказал Френкель, - у этого чудесного мальчика болезнь ахондроплазия. Мы будем удлинять ему обе ноги. Я сказал, что Илизаров удлиняет конечности на двадцать - двадцать пять сантиметров, а мы подарим ему по крайней мере пятнадцать. Сделаем одну ногу, потом другую. Первую операцию назначаем на завтра. Займись подготовкой.

    И он вышел из палаты.

    Оказалось, что родители мальчика привезли его к нам после выступления Френкеля по телевидению с рассказом об Илизарове. Они были иммигранты из Ирана, отец работал психиатром в одном из лучших Нью-Йоркских госпиталей. Остальные были родственники и соседи. Один из них представился мне репортером журнала «Тайм». Он сказал, что, как только мальчику будет сделана операция, он напишет об этом статью.

    - Про вас я тоже напишу, - пообещал он, что прозвучало зазывающе, а главное, преждевременно: опыта в таких операциях у нас с Френкелем было еще мало.

    Мне бросилось в глаза, что родители ребенка - люди невысокого роста, неудивительно, что и сын был маленький. Но его ноги и руки были слишком коротки, поставить диагноз было нетрудно: врожденная болезнь хрящевой ткани, при которой сильно отстают в росте кости рук и ног. Болезнь эта по латыни называется красиво - «ахондроплазия», но она уродует людей: при почти нормальном теле и большой голове конечности у них короткие и кривые.

    Мать и отец подвели меня к мальчику:

    - Это доктор Владимир. А нашего сына зовут Гизай. Гизай, скажи доктору «хэлло».

    Слабым голоском он что-то пискнул, испугано тараща на меня черные пуговки глаз.

    А взрослые, возбужденно перебивая друг друга, стали забрасывать меня вопросами:

    - Правда, это гениальная операция? А очень больно?

    - На сколько сантиметров нога удлинится сразу?

    - На сколько можно ее удлинять каждый день?

    - А можно сделать больше, чем пятнадцать сантиметров?

    - Когда будет операция на второй ноге?

    - Когда он сможет ходить и бегать, как здоровый?

    Гизай испугано прислушивался к их гвалту и, кажется,  готов был расплакаться. А я думал: как это отец-психиатр не понимает, что такие вопросы травмируют психику больного ребенка? И как это мать настолько не щадит сына? Я гладил Гизая по курчавой голове и старался смягчить резкость вопросов, как мог:

    - Нет, это совсем не больно. Ты не волнуйся, Гизай, ты будешь спать под наркозом. И, конечно, как доктор Френкель сказал, так мы твои ноги удлиним.

    Гизай был частным пациентом Виктора, а по правилам американской медицины все обсуждения и пояснения, касающиеся операции и лечения, - на ответственности доктора. Если другие станут вставлять свои предположения и замечания, может получиться печальное несоответствие мнений. Например, я не стал бы заранее обещать многого в удлинении костей, не был бы так категоричен, называя сантиметры. Но раз Френкель так сказал, это было на его ответственности. Поправлять его я не имел права.

    Когда посетители стали уходить, претенциозно одетая крашеная блондинка лет шестидесяти протянула мне пачку толстых журналов:

    - Доктор Владимир, это вам, посмотрите на досуге.

    Я глянул на обложки и смутился: это были номера известного порнографического журнала «Penthouse». Почему незнакомая пожилая женщина решила сделать мне такой странный подарок? Да еще при других людях! И у постели больного ребенка! Я не знал, что сказать. Но мать Гизая туг же с гордостью объяснила:

    - Эта дама - наш лучший друг и наша соседка. Наши дома стоят рядом. И знаете, чья она сестра? - Мать важно повысила голос. - Она сестра издателя этого журнала. И сама работает в редакции. Возьмите, доктор Владимир, это интересно.

    Интересно-то оно интересно, только смотря для кого и в какой ситуации.

    - Спасибо, но мне некогда их читать.

    - Да вы не читайте, вы только смотрите на фотографии - такие девочки! - уговаривала мать Гизая.

    - Оставьте их у себя, мне надо готовить операцию вашему сыну.

    Лечение каждого хирургического больного - это само по себе драматическая история. Тем более такое редкое лечение, как пластическая операция удлинения конечностей.

    Вечером, полистав статьи Илизарова, я нарисовал схему того, что мы должны были делать. Виктор одобрил мой план, и мы пошли в операционную.

    Работа была почти ювелирная. Мы закрепили на ноге аппарат самого маленького размера и через небольшой разрез рассекли кость посредине. В месте этого рассечения будет идти постепенное растяжение по одному миллиметру в день.

    Взволнованные родители ждали в холле и кинулись навстречу:

    - Доктор Френкель, как прошла операция?

    - О'кей, не волнуйтесь, все сделано как надо.

    - Доктор Френкель, когда вы начнете удлинять?

    - Через два-три дня станем растягивать по одному миллиметру.

    - Доктор Френкель, а нельзя больше, чем по миллиметру?

    - Иногда можно делать по полтора миллиметра.

    - Лучше делайте по полтора. А вы сможете удлинить ноги на пятнадцать сантиметров?

    - Конечно, если все пойдет без осложнений.

    - Доктор Френкель, а нельзя на двадцать?

    Я стоял рядом и удивлялся: почему они так настаивали на большем удлинении? Ведь нога - не палка, нужно, чтобы мышцы, сосуды и нервы приспособились к новой длине кости.

    В медицине есть наблюдение, которое называется «закон парности случаев»: почти всегда вслед за одним каким-нибудь больным поступает другой с таким же заболеванием. Так случилось и на сей раз: буквально через день к Виктору поступил другой частный пациент, мальчик-карлик такого же возраста. Но у него руки были еще короче ног, он ими почти ни до чего не доставал и страдал от этого. Удлинение ему надо было начинать с рук. Опыта в этих операциях у нас было еще меньше.

    Мальчика звали Антони, с ним была его мать. В отличие от родителей Гизая она вела себя очень спокойно и корректно, переживала предстоящую операцию без истерики и чрезмерных надежд, без лишних вопросов. Она к нам не приставала и ни на чем не настаивала, просто доверяла нам и жалела своего сына. И сам он был спокойнее Гизая.