Потом опять пили за мое здоровье, за здоровье моей жены (очень сокрушаясь, что она не приехала со мной), за здоровье моих детей и внуков (которых еще не было). И каждый раз хозяин призывал: «Не оставляйте зла на дне!», а хозяйка упрашивала всех есть побольше. После закусок подали налитые до краев тарелки с густым борщом. Хозяйка подвигала ко мне тарелку и уговаривала:

    - Откушайте борща-то, на мозговых косточках сварен.

    Круги желтого жира плавали по поверхности. Борщ заедали тремя сортами пирожков из слоеного теста - с рисом, с капустой и с яйцами. За этим последовали жирные котлеты с гречневой кашей на гарнир. Водка на столе кончилась перед котлетами. Хозяин воскликнул: «Вот это по- одесски: водки, как всегда, не хватило!» - и послал внучку лет двенадцати в винный магазин через дорогу, чтобы принесла еще две бутылки. Я удивился:

    - Ей водку не продадут, она слишком мала.

    Хозяин подмигнул:

    - Для меня продадут - это же Брайтон. Там продавщица - моя троюродная сестра.

    После котлет на столе появились три больших торта и крепко заваренный чай. Кто-то включил телевизор и смотрел передачу русского канала, кто-то слушал передачу русского радио, кто-то включил проигрыватель, и все подпевали Утесову: «Как много девушек хороших...» А мне подумалось: правильнее - «как много бабушек...»

    Раздался звонок в дверь, хозяйка побежала открывать. Она вернулась растерянная:

    - Там какие-то два иностранца что-то спрашивают.

    В комнату заглянули два американца и спросили, как им найти такого-то, с которым они случайно встретились в Манхэттене и завязали деловые отношения. Миша живо заинтересовался:

    - Какие такие у них с ним дела?

    Я переводом постарался смягчить его вопрос. Но Миша громко настаивал:

    - Я на Брайтоне всех знаю и скажу им, где он живет, но пусть они сначала скажут, какие у него завелись дела с американцами.

    Оказалось, тот человек обещал продать им русскую икону.

    - Какую икону?! - вскричал хозяин. - У него никакой иконы нет и быть не может!

    - Значит, вы его знаете? - сказал я. - Так дайте им адрес - и все.

    - А может, они из американского КГБ? Зачем я буду подводить человека?

    Пришедшие показали свои визитные карточки - это были искусствоведы из музея Метрополитен. Миша повертел карточки, будто мог что-то в них понять, и подробно объяснил, когда тот человек бывает дома и где его найти, если дома его нет. Когда за ними закрылась дверь, он сказал:

    - Наверное, жулики. В Америке все жулики или бандиты.

    - Ну, так уж и все! А на Брайтоне все честные? Тот, с поддельными иконами, честный?

    Миша расхохотался:

    - Вы бы видели его иконы! На Брайтоне жуликов и бандитов больше, чем во всей остальной Америке. Но это же свои жулики и бандиты - мешпуха!..

    Прощаясь, я задал Мише и его жене вопрос:

    - Как это вы живете в Америке столько лет, а все у вас только русское: еда русская, музыка русская, газеты русские. Почему?

    - А мы в Америку не ходим, - весело отозвалась хозяйка, - нам от Америки ничего не нужно.

Жил да был в Америке

Человек из Жмеринки.

Стали здесь его учить

По-английски говорить;

Повторял он на ходу

«Хау ду ю ду ю ду»,

- Кошка - «кэт», собака - «дог»,

Но запомнить он не мог;

- «Для чего мне их язык?

Я ведь к русскому привык.

Только русский мне удобен,

А к другим я неспособен».

Вот пошел он раз в сабвей,

И услышал там «о'кей»,

Вам «о'кей» - «о'кей» в ответ.

Он решил: «о'кей» - билет».

И сказал в окно кассиру;

- «Два «окея» пассажиру!

Чтоб на вашем на сабвее

Прокатиться мне скорее».

А кассир ему в момент:

- «Сорри, ай донт андерстэнд».

- «Что же вам здесь не понятно?

«Окей» туда - «окей» обратно».

Из окошка в тот же миг

Раздается со смешком;

- «Сер, вот лэнгвидж ду ю спиик?»

И пришлось идти пешком.

Ног в дороге не жалея,

Он доплелся до Бродвея;

Магазинов длинный ряд,

Все «олрайт» там говорят.

Он решил: Бродвей - базар,

А «олрайт» - его товар.

Попросил у продавщицы:

- «Два «олрайта», две вещицы,

Да чтоб были первый сорт!»

А она: «Вот ду ю вонт?»

- «До чего же ум ваш узкий!

Как мне с вами говорить?

Я же вас прошу по-русски:

Два «олрайта» отпустить».

И услышал в тот же миг:

- «Сер, вот лэнгвидж ду ю спик?»

Он пошел на Авеню,

В ресторане взял меню;

Попросил официанта:

- «Накорми-ка иммигранта!»

- «Ви хэв чикен, миит энд фиш...»

- «Что такое говоришь?

Как не быть в Америке

От языка в истерике!

Дай ты русский мне обед:

Борщ и парочку котлет».

Вместо этого в момент:

- «Сорри, ай донт андерстэнд».

Стал в меню он тыкать пальцем:

- «Я хочу котлеты с сальцем!

Неужель в Америке

Нет того, что в Жмеринке?»

И услышал в тот же миг:

- «Сер, вот лэнгвидж ду ю спиик?»

Как он там ни объяснялся,

Так голодным и остался.

Вдруг он слышит: «хау мач»,

И решил - футбольный матч.

Тут пустил он локти в ход

И пробрался сквозь народ,

Оказалось, как назло,

Что опять не повезло:

- «Нас в Америке дурачат!

Этот «мач» - «почем» лишь значит».

Шел он, шел, затылок скреб,

И увидел небоскреб;

Посмотрел, прищуря глаз,

И сказал себе тотчас:

- «Кое что в Америке,

Ну почти как в Жмеринке!

Только с русским языком

Вот никто здесь не знаком;

Жалко мне, что все подряд

По-английски говорят.

Их бы русскому учить,

Чтобы с ними говорить»...

Он пришел на Брайтон-бич

И издал победный клич:

- «До чего я, братцы, рад,

Снова слышать русский мат!»

Вот какой в Америке

Человек из Жмеринки.

    Это стихотворение я опубликовал в газете «Новое Русское слово», а потом и в интервью в «Вечерней Москве», когда корреспондент газеты просила меня рассказать о своих впечатлениях о жизни русских иммигрантов в Америке. Оно вполне отражает типажи и настроения многих жителей Брайтона.

Американские больные с настороженностью относятся к врачам-иммигрантам. Хотя они знают, что иммигранты сдали здесь экзамены и прошли резидентуру по специальности, но средний американец все равно им не очень доверяет. Во многом это отражает предвзятость к акценту доктора, к его общему культурному уровню и даже к другой расе. Неохотнее всего американец пойдет к китайцу и индусу. Когда я был в резидентуре, со мной работал хирург- китаец с большим опытом. Но больные категорически не желали, чтобы он даже подходил к ним: они плохо понимали, что он им говорил (по правде говоря, я тоже с трудом понимал его английский). Китаец был прекрасный хирург, но только мы, его коллеги, могли это оценить и часто обращались к нему за советом и помощью. Индусы отпугивают американских больных своей темной кожей и демонстративной клановостью - на мужчинах тюрбаны, женщины закутаны в длинные сари; несмотря на образованность, у всех них другой, странный подход к больным, отражающий древнюю культуру лечения. Русские приезжие доктора, если они не учились в американском медицинском институте, тоже у многих не вызывают доверия: сказывается многолетняя изолированность Советского Союза. К тому же среди русских докторов много женщин, а американцы привыкли к мужчинам.

    В Америке около пятисот тысяч врачей - один на 700 человек населения (когда я приехал 25 лет назад, было четыреста тысяч). Приблизительно 20 процентов составляют иммигранты - что, конечно, много. Все они, включая меня, приехали в США в надежде на лучшую жизнь из бедных и менее развитых стран. Пройдя трудности адаптации к новой жизни и профессионального устройства, они действительно достигают того, к чему стремились, - лучшей жизни. Но из-за недоверия к ним большинство иммигрантов открывают свои врачебные офисы в районах компактного проживания бывших соотечественников, их и лечат.