- Владимир, я прочитал твою книгу, и хотя, конечно, мне не все там ясно, но я понял, что вы с Виктором - самые большие авторитеты по илизаровским операциям в Америке. Это поможет мне защищать вас.

    - Когда я писал этот учебник, то, по правде говоря, никак не думал, что он может защищать в суде!

    Тед рассмеялся:

    - Защищать вас буду я, но книга даст мне материал для доказательств. Ты отметь мне страницы, которые больше всего подходят к случаю лечения вашего обвинителя, я сделаю с них копии и, если будет надо, продемонстрирую их в суде.

    - Хорошо, я отмечу. Но я забыл написать главу о занятиях сексом с аппаратом Илизарова. Придется мне сделать еще парочку рисунков - специально для присяжных.

    - О, это было бы впечатляюще! Но обвинение Мадонны уже снято.

    - Что, выяснилось, что она не настолько сексуальна?

    - Нет, выяснилось, что их брак оформлен после того, как аппарат с его ноги был уже снят. А что и как они делали до того, как она опять стала его законной женой, это в суде разбираться не может.

    - О'кей, значит, на один миллион меньше?

    - Какие там миллионы?! Их адвокат уже говорит о сумме в восемьсот тысяч.

    - Ага, еще легче!

    - Слушай, я хорошо знаю этого адвоката, по-моему, он не очень умный.

    - Умный, наверное, не взялся бы за такое дело.

    - Да, это верно. Но, хоть он и не очень умен, он сделает все возможное, чтобы ты сам оговорил себя и Френкеля. Многое на суде зависит от эмоций присяжных, имеющих стойкое предубеждение против врачей. Чтобы произвести на них впечатление, этому адвокату уже на предварительном собеседовании нужно добиться от тебя признания, что в ходе лечения что-то было сделано не так, как следовало. Поэтому, спрашивая тебя о лечении, он станет снова и снова варьировать вопросы к тебе, пока ты не ошибешься в ответе. Но я буду сидеть с тобой рядом, и, если его вопросы будут поставлены неверно, попрошу снять или уточнить их. Запомни: ты отвечаешь только за то, что сам делал, а не за Френкеля. Тебе нужно давать лишь краткие ответы. Ничего ему не разъясняй - в твою задачу не входит его образовывать. Не торопись отвечать, сначала продумай ответ. Если ты уже ответил на подобный вопрос, скажи, что уже дал ответ. В конце собеседования, уже складывая бумаги, он обязательно, как бы ненароком, спросит: были ли в процессе лечения отклонения от принятых установок? Твой ответ краткий: нет. И сразу же вставай из-за стола. Больше ничего.

    В общем, Тед дал мне полезный инструктаж относительно тонкостей юридического крючкотворства. Из всего этого получалось, что имеет значение не фактическая сторона дела - как мы лечили Джона, на сколько сантиметров удлинили ему ногу, как он перестал хромать. Все это оставалось в стороне. Странно и обидно для хирурга признать, что его труд может оцениваться некомпетентными людьми не по объективным результатам, а по эмоциональному воздействию адвоката.

    Через пару месяцев я сидел в другой юридической фирме перед адвокатом обвинителей и под присягой давал показания. Их с поразительной скоростью записывала секретарь на специальной стенографической машинке. Адвокат был неожиданно для меня мягок, улыбчив и дружелюбен:

    - Рад с вами познакомиться, садитесь, пожалуйста, чувствуйте себя абсолютно свободно.

    Он буквально купал меня в сладкой патоке любезности. Я подумал: неужели этот человек собирается обвинять меня в преступной халатности? И ведь вот какая разница в профессиональном поведении: хирург со своим пациентом должен быть деловым и откровенным, а адвокат с клиентом - притворным.

    Два часа он все с той же сладкой улыбкой пытался вытянуть из меня какой-нибудь рискованный ответ:

    - Скажите, если бы знать, что Джон станет вас судить, сделал бы доктор Френкель, с вашей помощью, конечно, что-нибудь по-другому?

    - Это вопрос к доктору Френкелю.

    - Да, да, его мы тоже спросим. Но что вы об этом думаете?

    - Думаю, доктор Френкель сделал бы абсолютно то же самое.

    - Но, может быть, какую-то часть операции следовало сделать по другому?

    Тут в нашу беседу вмешался Тед:

    - Возражение: доктор Голяховский ответил на вопрос.

    Адвокат:

    - Хорошо, я иначе сформулирую вопрос: если бы Джона лечил другой доктор, сделал бы он что-нибудь по-другому?

    Тед:

    - Возражение: этот вопрос не относится к действиям доктора Голяховского.

    Уже вставая из-за стола и складывая свои бумаги, адвокат, как и предупреждал меня Тед, еще раз улыбнулся и спросил:

    - Доктор Голяховский, а все-таки были ли в процессе лечения отклонения от принятых установок?

    - Нет, не было.

    Тед потом сказал, что я держался молодцом.

    Каждый раз для очередного собеседования мне приходилось отменять запланированные операции и приемы больных. Изабелла переносила их на другие дни (что было не просто), мы обзванивали пациентов, долго извинялись, оговаривали новую дату - вот куда уходило ценное время доктора и его офиса!

    И опять прошли месяцы, прежде чем мне прислали строгую повестку: «Мы приказываем Вам явиться на суд». Как назло, по времени это совпало с нашим с Ириной отпуском. Нам обоим был необходим отдых, мы давно собирались на пару недель уехать и запланировали полет в Канадские Скалистые горы. Там, в районе города Джаспер, изумительно красивые горы и озера. Отдых на природе! Мы были полны предвкушений. Уже куплены билеты и забронированы места в отелях. И вот - на тебе...

    Я кинулся звонить Розенцвейгу:

    - Тед, нельзя ли перенести время суда?

    - Понимаешь, это Федеральный суд, в нем все строже, чем в суде штата, - надо, чтобы ты присутствовал.

    - Но как раз в день суда у меня будет середина отпуска. Что, если я не приеду?

    - Я знаю судью, он очень строгий и, если ты не явишься, может решить, что наша сторона проиграла процесс.

    - Тед, но ведь все это дело того не стоит, чтобы терять отпуск. Нельзя ли принять какое-нибудь компромиссное решение? Ну, договорись о какой-то компенсации...

    - Доктор Френкель тоже говорил мне о компенсации, но я не согласен: мы дело выиграем. Однако ты оставь мне все телефоны и факсы - где ты будешь. Если суд перенесут, я тебе позвоню. А если нет - придется приехать.

    Вот уж не повезло!.. Тянули-тянули с этим судом почти два года, а тут вдруг «нельзя перенести». Мы с Ириной ломали головы: отменить поездку или все-таки рискнуть полететь? А, может, что-то случится, что отложит этот чертов суд? Тогда мы только зря пробудем в Нью-Йорке. Решили все-таки лететь. Полноценного отдыха не было - все время напряженно ждали: позвонит Тед или не позвонит? Через несколько дней пришел факс: «Владимир, приезжай, суд перенести не удалось». Чертыхаясь, мы поменяли билеты, заплатив за них и за отмену аренды комнат в отеле кучу денег (я поклялся себе, что потребую от юридической фирмы обвинителей компенсации - и потом ее получил).

    И вот надо ж было случиться еще одному несчастью: накануне отлета тяжело заболела Ирина - мы катались на водном велосипеде по озеру, и она вдруг потеряла сознание. Причина - высокогорье, жаркое солнце, острое обезвоживание организма. Я не сразу смог понять, что случилось, я даже подумал, что теряю ее. Неужели?! Я склонился над любимым лицом, впивался в него глазами, как, наверное, Христос не впивался взором в оживляемого им Лазаря, я хотел оживить Ирину этим взглядом, звал, гладил, слегка хлопал по щекам. И все время держал руку на пульсе. Ее сердце билось слабо, но все-таки билось. Ирина не отвечала, у нее был плавающий взгляд, какой бывает в состоянии тяжелого мозгового нарушения. На машине «скорой помощи» ее отвезли в местный госпиталь и сразу стали внутривенно вводить лекарства. Через полчаса она открыла глаза - к ней вернулось пока еще помутненное сознание. И одновременно с этими переживаниями я продолжал думать о том, что нам завтра надо лететь в Нью-Йорк. Если она быстро не поправится, я от нее не уеду ни за что. Черт с ним, с их судом, - Ирина мне дороже всего на свете!..