ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ Лео

Отвезти Ханну к гинекологу в Рино — это настоящая секретная операция ЦРУ. Мы не говорим моей матери. Она придёт в бешенство. Она будет волноваться, что мы не вернемся, или попытаемся забрать Ханну насовсем. Моя мать — не что иное, как комок эгоистического беспокойства и паранойи с присущей ей для ровного счета гадливостью.

Под покровом темноты мы отвозим Ханну в больницу. Говорим ей, что едем отдыхать, от чего она приходит в такой восторг, что в итоге берет с собой купальник, все свои раскраски и мягкие игрушки.

Доктор делает дополнительные анализы и, забыв про улыбку, вызывает к себе других врачей. Ханна отлично держится. Я просто чертовски ею горжусь. Я все время даю ей конфеты, и так сосредоточен на том, чтобы ее успокоить, что не замечаю, как вместо двух в кабинете появляется не менее десяти врачей, и все они щурятся, уставившись на экран.

Ханна, видимо, это тоже просекает, поскольку начинает немного нервничать. Я, как могу, ее успокаиваю до тех пор, пока врач, наконец, всех их не выпроваживает и не приносит Ханне новый альбом с наклейками. Там все диснеевские принцессы, и пока она над ними трудится, мы с доктором разговариваем в коридоре.

На все это время заперев ее в кабинете. Меня пронзает внезапная вспышка гнева на мать. Это она виновата. Ханна была бы такой умной, такой способной, если бы мама ее не травила. Уж лучше бы во время беременности она кололась героином — тогда, по крайней мере, наихудшим испытанием для Ханны стала бы ломка при рождении. Но алкоголь фактически лишил ее шанса повзрослеть, ее тело становится старше, а она остается маленьким ребенком. Ребёнком внутри взрослого тела.

Новости у нас плохие. Очень плохие. «Несовместимо с жизнью» — вот что говорят врачи. На самом деле это означает, что, если девочка-инвалид беременеет от своего собственного биологического отца, дела, в целом, будут обстоять хреново. Конечно, мы не рассказываем врачам о Папочке Картере. Я еще даже Пайку об этом не говорил. Эту информацию я ношу в груди, словно тщательно сбалансированную и готовую взорваться гранату с неисправной чекой.

В больнице появляются двое придурков из органов опеки, и мне приходится очень быстро с ними переговорить, чтобы они не вмешивались. Однако они не разрешают нам отвезти Ханну домой. Она изнасилованная несовершеннолетняя, которая находится на третьем триместре беременности. Но помимо этого, у нее еще что-то под названием преэклампсия, и она буквально в одном шаге от полиорганной недостаточности. От смерти. Моя младшая сестра находится на грани смерти из-за того, что сделал с ней этот ублюдок.

Ей необходимо сделать искусственное прерывание беременности. Но сначала ей нужен законный опекун. И поскольку ни Пайк, ни я официально не являемся ее родителями, остается одна конкретная сука, которой нужно всё уладить.

Да, в итоге, единственный способ спасти мою сестру от системы патронатного воспитания — это поехать с Пайком домой и привезти оттуда нашу непутёвую мать. Это значит, что мы должны ещё раз повторить сегодняшнюю четырехчасовую поездку в Ган-Крик, а затем обратно в Рино. Время работает против нас — если состояние Ханны ухудшится, то вмешается служба защиты детей и передаст ее под опеку государства. Они решат, что будет с нашей сестрой. И мы больше никогда ее не увидим.

Такого не должно произойти.

Всю дорогу домой Пайк мчит на предельной скорости. Было бы гораздо проще, будь мы в «Мустанге», но, к сожалению, мы обречены на эту дерьмовую «Хонду». Мы подъезжаем к дому и, не успеваю я выскочить из машины, как Пайк блокирует двери. Я прожигаю его взглядом, едва удерживаясь, чтобы не зарычать и не заехать ему кулаком в лицо. Я готов на убийство. Я убью всех, кто попадётся мне на глаза, неважно родственник он или нет, лишь бы только вылечить и вернуть домой сестру. Туда, где я смогу ее защитить.

— Открой, блядь, дверь, — шиплю я на брата.

Он смотрит на меня глазами человека, повидавшего жизнь и раздавленного ее бременем.

— Тебе пока что нельзя ее убивать, — категорически заявляет он. — Хотя бы до тех пор, пока мы не вернем Ханну домой.

— Знаю, — киплю я от злости.

«Пока что. Тебе пока что нельзя ее убивать. Нет, тебе нельзя ее убивать».

— Она с нами не поедет, — добавляет Пайк.

— И это я тоже знаю, — отвечаю я. — У тебя есть пушка?

Я жду, что мой брат на меня заорет, скажет, что я спятил. Но ничего подобного. Восемь лет, что я провёл за решеткой, и впрямь были долгими. Он кивает.

— У меня в спальне, — говорит он. — Под кроватью. Мне принести?

Я качаю головой.

— Заводи машину. Соцработники долго ждать не будут. Если мы в ближайшее время не вернемся, они отдадут Ханну в систему патронатного воспитания и отправят ее в гребаную приемную семью.

— Да, хорошо, — бормочет Пайк.

— Пушка. Она заряжена?

Он кивает.

— Ну, тогда все в порядке. Если увидишь, что мать убегает, сбивай ее и бросай в багажник, ладно?

Я, как одержимый, врываюсь в трейлер. Если бы я сейчас был героем боевика, я бы превратился в Халка. Но так как я всего лишь человек, причём самый обычный, я иду за пистолетом. Он именно там, где и говорил Пайк.

«Спасибо, братишка».

Обрез — просто идеально. Мне даже жаль, что мать нужна мне сейчас живой. Было бы весьма поэтично в этот момент вышибить ей мозги из двустволки. Я стою на кухне и кричу.

— Мамуля! — с издёвкой кричу я. — Где ты?

Я слышу в главной спальне какое-то движение и крадусь по коридору, словно чертова пантера на охоте. Она там, сидит в пижаме на кровати. У нее во рту зажженная сигарета. Мать едва одаривает меня взглядом, но когда я вскидываю дробовик и направляю его ей в голову, снова поворачивается ко мне.

— Малыш, что ты делаешь? — заплетающимся языком произносит она.

Отлично. Сука обдолбана просто в хлам. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Вставай, — выплёвываю я.

Она закрывает глаза. Я бросаю взгляд на тумбочку — естественно, у нее имеются все составляющие индивидуальной героиновой вечеринки. На тумбочке лежит испачканный в засохшей крови шприц, отрезок резиновой трубки, грязная ложка, зажигалка. Сейчас середина рабочего дня, а моя мать под кайфом. Кто бы сомневался.

Я выливаю ей на голову стакан воды, и она, бессвязно что-то бормоча, возвращается к жизни. Она не может связать и двух слов. Ничего — у нас впереди долгий путь. Так даже проще, когда она такая вялая и тихая от героина. В конце концов, я просто хватаю ее за грязные волосы и волоку к машине.

Я бросаю ее на заднее сиденье и радуюсь, когда она ударяется головой о противоположное окно. Надеюсь, у нее пойдет кровь. Надеюсь, там образуется тромб и убьет ее.

Через три часа мы возвращаемся в больницу с протрезвевшей, злой как чёрт матерью. За те шесть часов, что мы за ней ездили, жизненные показатели Ханны упали, и, когда мы появляемся, врачи уже готовятся к экстренному кесареву сечению. Доктор, который смотрит на нас троих с крайним недоверием, нехотя сообщает нам, что Ханна сейчас под наркозом, но к ней в операционную может пройти один человек.

— Я пойду, — вызывается моя мать. — Моя детка хотела бы видеть меня рядом, когда очнется.

Я улыбаюсь доктору.

— Одну секундочку, — говорю ему я и, взяв мать под локоть, вытаскиваю ее из его зоны слышимости.

— Отпусти меня, — говорит она. — Слушайся мать.

Я смотрю прямо в ее налитые кровью глаза, прекрасно понимая, что мои ногти так сильно впились ей в руку, что вот-вот поранят кожу.

— Это ты меня послушай, никчёмная ты тварь, — шепчу я так громко, что слышно только ей и мне. — Ханна здесь по твоей вине. Ее ребенок умрет по твоей вине. Она беременна дефективным отродьем Хэла Картера по твоей вине. С Ханной. Это. Сделал. Её собственный. Отец.

От ее впалых щек отливает вся кровь, и она начинает плакать.

— Ч-что?

— Я пойду к ней на операцию, — возвышаясь над матерью, говорю я. — А ты будешь сидеть здесь и думать о том, как тебе себя прикончить, когда мы вернемся домой.

— Лео..., — скулит она.

— Ты не мать, — продолжаю я. — Ты — шлюха. Шлюха, которую нужно было стерилизовать при рождении.

Она бьёт меня по лицу со всей ничтожной силой, на какую способна рука тощей наркоманки. И это ранит, не столько физически, сколько глубоко внутри. А потом она прислоняется к стене и, обхватив ладонями своё лицо, начинает рыдать.