Как-то раз, в морозную зимнюю пору, утром, едва рассвело, зашёл Пьянков и предложил мне прогуляться. Я знал, что Пьянков просто так прогуливаться не любил. В этом приглашении предполагалось что-то интересное. Раздумывать не пришлось, и вскоре уральский мороз надирал нос и уши. По пути Пьянков объяснил, что мы идём в гости к актёру местного драматического театра Евгению Соколову и что он работал в Московском художественном театре, где ему отказали от места из-за скандала, связанного с амурными делами со своей поклонницей, которая оказалась женой высокопоставленного лица. Его не только изгнали из Московского театра, но запретили работать даже в областных театрах.

Мы зашли в «Гастроном». Наскребли в карманах мелочи на бутылку водки. В гости, тем более к актёрам, с пустыми руками не ходят. Мы поднялись на второй этаж деревянного двухэтажного общежития для работников театра. Пьянков постучал в нужную дверь и на приятный баритон: заходи, открывая дверь, продекламировал, пропел: здравствуй, здравствуй, друг наш дорогой. Здравствуй, здравствуй, выходи, встречай. Под это приветствие хозяин приподнялся, сел в кровати.

– Я смотрю, этот день хорошо начинается, – радушно приветствовал нас актёр и, когда Пьянков поставил на столик бутылку водки, добавил: – и, кажется, не ошибся.

Насколько я мог судить, это действительно был, как в старину говорили, «столичная штучка». Фактура положительная. Само поведение, манеры, хорошо поставленный голос, немного наигранная снисходительная эрудированность. Я обратил внимание на расставленные вдоль стены картины, по запаху краски было ясно – недавно нарисованные. Заметив моё внимание к живописи, автор этих шедевров стал оправдываться: носил их вчера на базарчик, хотел пристроить в хорошие руки, так тот, кто смыслит что-то в этом, – не платёжеспособен. Потом, обратив внимание на бутылку, одиноко стоявшую на столе, оживился: сейчас закусочку организуем.

Порылся в чём-то, где-то, вынул алюминиевую мисочку и вышел за дверь. В комнату через непродолжительное время он вернулся с мисочкой, наполненной с горкой квашеной капустой.

– Вот, капустки раздобыл у соседей, они люди запасливые, заготовили целую кадку капусты на зиму. Я полагаю: «от большого немножко – не воровство, а делёжка».

Хотя пили небольшими дозами, растягивали удовольствие, всё-таки бутылка опустела. Кто по сусекам, а мы по карманам, так или иначе, собрали ещё на одну спутницу дружеской беседы. Зимний день, а особенно уральский приполярный, короче воробьиного клювика. Хотя за окном вечер свои брови насупил, времени было относительно мало, чуть больше послеобеденного летнего.

Уютная посиделка постоянно оживлялась монологами из различных спектаклей в исполнении Евгения Соколова. Когда очередная бутылка, исполнив свой реквием, звякнув, исчезла со стола, хозяин встал и начал собираться.

– Сегодня праздник, а у меня очень много хороших добрых знакомых. Вы даже не представляете, ребята, как они будут рады, когда мы явимся к ним в гости.

Так оно и случилось. Едва мы вваливались в чей-нибудь домашний уют, как там начиналось повышенное оживление. Соколов своим звучным голосом объяснялся: не мог не посетить Вас в этот праздничный вечер. А это мои друзья – будущие актёры. Евгений, разумеется, знал, куда можно наносить визиты.

В домах, где мы побывали в тот вечер, было полно всего. От закусок ломились столы, а выпивки было хоть залейся. За столом не было нужды показывать свои таланты, даже актёру Евгению Соколову, а уж нам с Пьянковым некогда было дух перевести, рта раскрыть, как только для очередного стаканчика да порции закуски. А тут ещё, пока мы переходили от дома к дому, свежий морозный воздух отрезвлял, приводил почти в норму, и мы опять были готовы к очередному весёлому, сытному застолью.

Новый руководитель партии и правительства, организовавший «оттепель», несколько изменил ход пропагандистской деятельности. Примитивизм старой сталинской пропаганды был очевиден, новые веяния требовали и новых подходов, так что старые лекторы, поднаторевшие в сталинских догматах, не сразу смогли перестроить своё профессиональное сознание при сложившихся обстоятельствах. Атак как в основном эти кадры были достаточно пожилого возраста, их массово отправляли на заслуженный отдых. В то же время обойтись без этой пропаганды было никак нельзя. Руководящая большевистская партия дала указания: организовать новые лектории, с привлечением свежих кадров.

По мнению Зои Николаевны, у меня была очень хорошо развита письменная речь, но потом, как оказалось, и устная была на приличной высоте. После небольшого собеседования со мной, меня направили в горком комсомола, где я был должен специализироваться на срочно организованных лекторских курсах. В небольшом зале горкома комсомола будущих молодых лекторов напутствовали представители горкома партии. Эти новые партийцы старались держаться демократичнее, даже как-то заискивающе. После краткого напутствия всех попросили подойти к длинной веренице столов, на которой лежали стопки сброшюрованных лекций на разные темы. Всё это варево, очевидно, делалось в спешке, уж если их оформление было неряшливо, то говорить об их содержании без насмешек было нельзя.

Один из бывших лекторов-ветеранов достал из своего обширного портфеля образцы лекций, иллюстрируя тем ничтожество новоизготовленных. Тем не менее неискушённые в лекторском искусстве новички быстро разобрали скреплённые листочки лекций с понравившимися им темами и, после небольших консультаций, начали расходиться. Я, вкратце ознакомившись с содержанием нескольких лекций, ничего интересного для себя не обнаружил, о чём тут же объявил организаторам нового направления в лекторском искусстве.

Совсем осмелев, я решительно добавил: если раньше чуть ли не по приговору суда, с дубинкой загоняли на лекции, на которых даже хорошо выспавшиеся люди задрёмывали, то на лекции вот с таким скучным содержанием, и я показал на листки одной из них, ситуация будет ещё хуже. Хотя куда уж хуже. Один из организаторов начал оправдываться: организовать лекторскую работу по-новому – указание получили, а вот когда поступят лекции с новыми материалами, ничего пока не известно. Тут вступил в разговор представитель из горкома партии: я вот смотрю, ты товарищ достаточно компетентный в этом вопросе, так почему бы тебе самому не взяться и не написать то, что ты считаешь приемлемым.

Я ответил, что попробовать можно, но я сейчас учусь и живу в общежитии, так что работа по написанию докладов и лекций для меня очень затруднительна.

Партийцы переглянулись: с вашим учебным руководством вопрос утрясём, а работать вы будете в городской библиотеке, куда мы пошлём отношение и где вам будут созданы нормальные условия для работы. Честно говоря, я не ожидал такого развития событий и даже смутился. Заметив это, они подбодрили: ничего, ничего – дерзай, а мы во всём тебе поможем. Я наведался в библиотеку и предъявил молоденькой библиотекарше письмо от горкома партии.

Та пробежала глазами этот документ и, взяв его, ушла: я сейчас, к заведующей. Вернувшись, она деловито спросила: что вас интересует, что вам подобрать?

Я, не стесняясь, рассказал, что сам не знаю, что мне нужно и что мне нужно подобрать. Она, кажется, всё поняла и повела меня по каким-то закоулкам, спустились по лестнице вниз и, наконец, подошли к двери, обитой металлом. Дверь была тяжела, и я с большим трудом открыл её. Это было большое полуподвальное помещение, сплошь уставленное стеллажами, имевшими между собой очень узкие проходы. Возле полуподвального окна находился стол, стул, а на столе стояла настольная лампа и лежала стопка бумаги.

– Если устроит – работать можно здесь, – сказала она, положив на стол ключ.

– Уходя, нужно закрыть дверь. Правда, она очень тяжёлая.

– Ничего, справлюсь, – успокоил я.

Когда девушка ушла, я осмотрелся. То, что я увидел, можно было назвать книгохранилищем, архивом, запасником, а точнее, это был закрытый фонд библиотеки. Простым читателям библиотека предлагала процеженные через сито большевистской цензуры книги, журналы, газеты. Нетрудно было представить, насколько эти общедоступные книги уступали богатству закрытого фонда.