Микке кивнул, зажав ключ в руке. К ключу был привязан пластиковый плетеный шнурок. Бело-зеленый, замусоленный.

— Ты так близко живешь, можешь заглядывать сюда иногда. Зимой то есть. Зимой-то мы не тут. Не так часто, имею в виду. Транспорта нормального-то нет. Да и что тут делать, зимой? Ничего тут хорошего зимою нет.

Микке снова кивнул.

— Рад помочь, — сказал он.

— Ты пришла, — приветливо произнес он. — А мы с Кристой заждались. Сидели и ждали, когда же наша мамочка придет.

Она стояла спиной к нему. В горле набухал ком, который она никак не могла сглотнуть. Сняв крышку с кастрюли, она проткнула картофелину вилкой, хоть и знала, что варить еще минут десять, не меньше.

— Сидели и ждали, — повторил он, на этот раз громче. Она услышала его шаги. — Правда, Криста, мы ведь ждали?

Тоненький, угодливый голос Кристы:

— Да, папа.

— Еда скоро готовая, — пробормотала она и обожглась крышкой. Вздрогнув, с грохотом уронила ее на плиту.

Теперь он был совсем рядом, за спиной, она слышала сдержанное дыхание.

— Где ты была? — Руки вокруг ее груди, сжимают, давят.

— Но… на работе.

— Ах, на работе…

— Да.

— Так долго?

— Автобуса не было, я ждала. Я пошла покупать в магазин, а там очередь в касса, и пропустила автобус, а следующего ждать… они не часто, ты знаешь.

Он повернул ее к себе, у него были маленькие, льдисто-голубые глаза. Когда-то она любила эти глаза, эту светловолосую дикую силу, когда-то…

— Очередь в касса… — передразнил он. — Очередь была в касса? Ты что, полмагазина скупила?

Она молчала, чувствуя, как сердце качает кровь.

— Ты в три заканчиваешь, не так ли? В пятнадцать ноль-ноль. Разве не так?

— Да, — прошептала она.

— Так долго домой не добираются. Даже если очередь в касса.

— Сегодня больше.

— Вот как. Больше.

— Да.

— Больше постояльцев, что ли?

— Мы говорили, было важно.

— Вы говорили? — Он ослабил медвежью хватку, поднял руку. Коснулся ее припухшего лица кончиками пальцев. Прикосновение обожгло огнем.

— Да.

Откуда-то издалека доносился звон столовых приборов — Криста.

— С кем? С кем ты говорила, вместо того чтобы мчаться домой и заботиться о семье?

— Ханс-Петер.

— Ханс-Петер.

— Да.

— И о чем же таком важном надо было поговорить именно сегодня? Таком важном, что все остальное стало неважно? Все остальное! — прорычал он, и слюна запузырилась в уголках рта.

Зазвонил телефон. Он так резко оттолкнул Ариадну, что та ударилась о стол. Уверенным шагом он направился в холл. Ариадна посмотрела на Кристу. Девочка быстро-быстро, словно одержимая, постукивала вилкой по стакану. В комнате стоял тревожный перезвон.

— Тихо, — прошептала Ариадна. — Пожалуйста, Криста, тише, положи вилку.

Он был в холле. Говорил по телефону. Смеялся. Интересно, кто это. Наверное, кто-то с работы. Она поставила на стол блюдо с нарезанной ветчиной, украшенной помидорами и петрушкой. Полила соусом и добавила ароматной чесночной соли.

— Скоро еда готовая, — механически повторила она.

Девочка сидела, обратив лицо вверх. Зрачки бегали по сторонам. Родители пытались научить девочку концентрировать взгляд — по крайней мере, когда она не одна. Но Криста все время забывала.

— Дождаться картошка только, — произнесла Ариадна.

Они сели за стол. Ариадна разрезала порцию Кристы на кусочки, как всегда. Он молча наблюдал за дочерью. Сама Ариадна не хотела есть.

— Куколка, осторожнее, — предупреждала ее когда-то мама. Родители называли ее «куколкой», будто ждали, что в один прекрасный день кокон лопнет и на свет появится обворожительная красавица. — Я очень хорошо понимаю, что ты находишь в этом светловолосом чужестранце. Но я вижу больше, чем ты, потому что я не влюблена.

Матери. Что они понимают.

Он заканчивал полицейскую школу. На греческий остров он прибыл вместе с несколькими друзьями. Она наблюдала за ним, стоя у тогда еще нового бассейна. Видела, как он стоял на бортике, готовясь нырнуть. На нем были облегающие плавки, а волосы на теле в лучах солнца отливали золотом.

Родители Ариадны держали гостиницу, в которой остановился будущий полицейский. То, что он выбрал именно эту гостиницу, а не другую, это ведь был знак, разве нет? Иногда постояльцев регистрировала Ариадна. Так было и в тот вечер, когда он приплыл вместе с друзьями. Именно она вписала его имя в регистрационный журнал. Томми Ягландер.

— Do you speak English? — спросил он, хотя она поздоровалась с ним по-английски.

— Yes, sir.

— Then I have to tell you something very important[4].

— Да… — прошептала она, насторожившись.

Речь шла о еде. У него была аллергия на millet.Настолько сильная, что он всегда носил с собой таблетки и шприцы для инъекций. Millet?Что это такое? Она не знала.

— Может быть, вы и не кладете milletв еду, — сказал он. — Но если кладете, то, пожалуйста, не делайте этого, пока я здесь. Иначе вам придется разбираться с трупом.

Она сходила за словарем и в конце концов выяснила, что milletозначает просо.

— I thought millet was food for birds[5], — сказала она. — Корм для попугайчиков.

Он рассмеялся так весело, что она заметила золотые пломбы в коренных зубах.

Когда, взяв ключ, он ушел в свою комнату, она заглянула в его паспорт. На пять лет старше нее, родился в декабре. Стрелец. Живет в Стокгольме, Швеция.

Ночью ей приснилось существо — наполовину конь, наполовину человек. Он скакал по берегу моря, натягивая тетиву лука и целясь прямо в нее. Подскакал так близко, что песок из-под копыт угодил ей в лицо. По спине пробежало тепло, и она проснулась в ту же минуту. Казалось, между ног пролилось теплое молоко.

Он уезжал и возвращался. За год не менее трех раз наведывался на остров, в гостиницу. За это время она успела выучить несколько шведских предложений. А он выучился говорить не только «калимера».

Он произвел впечатление на ее родителей, хоть и был чужестранцем. Заморочил им голову — как она думала теперь. Хотя она и не смогла бы объяснить — как. Он просто показал лишь одну сторону себя — приятную, очаровательную. Вежливую, приличную, веселую.

Родители постепенно перестали обращать внимание на старинные правила поведения, требования морали. Они освобождали ее от работы в отеле.

«Тебе нужно иногда выходить, Куколка. Возьми с собой нашего шведского гостя, покажи ему остров».

Так что когда он торжественно попросил руки их дочери, они приняли его в свои объятия как любимого сына. Они думали, что знают его. Он так много рассказывал им жестами и самодельными словами. О себе. О том, как они будут жить в Швеции. Так убедительно, что даже мама наконец сдалась.

За несколько дней до свадьбы произошло непредвиденное — у папы случился инфаркт. Рано утром, когда он встал с кровати, чтобы пойти в туалет, жена проснулась от странных звуков и едва успела поймать его, прежде чем он свалился с кровати. Упали оба — ее тело оказалось внизу, смягчив удар. Но это не помогло. Он умер прямо на каменном полу, на руках у жены.

Вместо свадьбы вышли похороны. Ариадне пришлось спрятать чудесное свадебное платье и облачиться в траур. Все это время Томми очень помогал им. Он держал Ариадну за руку на похоронах, пока она плакала, плакала. Он обнимал ее маму и предлагал ей переехать в Швецию. Когда угодно. Например, через месяц, когда все практические вопросы будут улажены.

Спустя неделю они с Ариадной поднялись на борт самолета, направлявшегося в стокгольмский аэропорт Арланда. Стремительная церемония в стокгольмской ратуше, и невинная греческая девушка стала госпожой Ягландер. Руки украсили два простых золотых кольца. После они вместе с одетыми по форме коллегами Томми, присутствовавшими на церемонии в качестве свидетелей, отобедали в ресторане «Стальмэстарегорден».