Ей не было страшно. Но и нож прятать Дима не спешила.

Правда, стоило только завернуть за угол, как отшлифованный острый металл вывалился из разжатых пальцев.

У нее случился банальный шок. От увиденного. И она медленно начала оседать, сползая по гладкой прохладной стене, при этом во все глаза глядя на мужа.

А когда задница почувствовала опору, то зажмурилась, выдохнула и проговорила:

— Я заперла Илая в комнате, пойди открой, пожалуйста.

У нее не было сил, чтобы подняться и сделать это самой. Ноги стали ватные.

Только мысль билась в мозгу: «она чертов параноик!!!»

Не прошло и тридцати секунд, как Ибрагим вернулся обратно. Она не услышала его тихих шагов, но, как и всегда до этого, просто внутренним чутьем ощутила, что он рядом и лишь потом почувствовала его руки на своих плечах.

Ибрагим поднял ее с пола, прижал к себе крепче, так и держа ее навесу, потащил к островку посреди кухни, можно назвать его столом или рабочей зоной, хрен поймешь, как правильно. Муж отпустил ее только тогда, когда смог усадить на высокий стул. И спокойно вернулся к своему занятию, ничего не комментируя. Молча стал помешивать что-то в сковороде, а потом спокойно принялся нарезать грибы и помидоры.

Офигеть.

Весь такой суровый, деловой, в фартуке, и готовит.

Ее муж. Ее Ибрагим. Мужчина, который вызывал бурю противоречивых чувств и ощущений внутри нее. От желания прикоснуться к нему именно сейчас, смахнуть упавшую челку со лба и поцеловать. До желания всадить этот пижонский тесак, которым он так красиво орудует, шинкуя овощи, ему же в бочину и пару раз провернуть по кругу, вырывая с его губ стон боли.

Кажется, она окончательно спятила.

Дима молча наблюдала за руками мужа. Как ловко и профессионально у него получается готовить, резать, пассеровать.

Прежде таких талантов за ним не наблюдалось, и в воздухе повис вопрос. Но задать его вслух она почему-то не решалась.

Было страшно нарушать напряженную тишину. Так всегда: проще кинуться его прикрывать своим телом, убивать других и подставляться самой. Но намного трудней начать откровенный правдивый разговор. Позволить вылезти наружу самым страшным кошмарам, самой гнилой боли. Обличить свои чувства в слова, попытаться донести до другого, что на самом деле беспокоит.

Душевные разговоры — это не по ее части.

Очень хотелось сорваться с места и уйти к сыну. Муж не будет бежать следом, заставлять слушать или выпытывать. Нет. Он будет ждать, даже если ему невозможно больно от ее молчания.

Только она осталась сидеть на месте, приросла к этому стулу, к этой кухне. Светлой и теплой. Заворожило ее зрелище Сургута на кухне.

Смотрела на него, а сердце гулко билось в груди, почти тараня ребра, причиняя боль. Во рту пересохло и губы жгло от желания немедленно его поцеловать.

Но Дима сложила руки на груди, скрестила ноги. Выжидательно застыла.

Когда же аппетитная еда была разложена по тарелкам, а приборы заняли свое место, Ибрагим заговорил:

— Поговорим?!

Он заговорил, а у нее сердце ухнуло куда-то в пятки.

***

За эти недели упорного молчания, избегания друг друга, но совместных вечеров и дней рядом с женой и сыном, Ибрагим понял для себя, пожалуй, слишком много вещей.

Самое главное, что стало очевидным — это ошибки в прошлом.

Он считал, что они с Димой были семьей. Но был не прав, настолько не прав, что потребовалось три года адского существования, чтобы понять, как нужно жить, как необходимо поступать, чтобы два человека считались семьей не из-за штампов в паспортах.

Штампы в паспортах — это еще не семья. Семья — когда любят, ценят, понимают, берегут друг друга, говорят откровенно, обнажая самое тайное. Даже поцелуйчики и обнимашки отходят на второй план перед настоящей близостью, не тел, а душ. Семья — это когда исчезает «я» и в разговоре появляется «мы» и «наше». В мироощущении перестаёшь существовать «ты», только «мы».

Из всех возможных ошибок он совершил именно эту, — не дал им стать семьей.

В прошлом, Дима пыталась быть открытой, хотела сблизиться, врасти друг в друга, так чтобы и слова переставали быть нужными, хватало и взгляда.

И так было. Но только с ее стороны. Ибрагим же, несмотря на все свои чувства к Диме, к своей жене и самому дорогому человеку оставался закрытым на замки. Не пускал ее не в дела даже, не пускал в душу.

Почему? А хрен там знает почему? Необъяснимый выверт мужской логики, попытка себя защитить, чистый эгоизм.

Он был без ума от этой светлой и чистой девочки. У него сносило крышу от ее вида. Видел ее не важно в чем, в страшных домашних майках и шортах или в костюме, который нихрена не скрывал, обтягивая, как вторая кожа.

Стоило только посмотреть в глаза, и все…. Мозги капитулировали и верх брали инстинкты.

Схватить и спрятать. Затащить в свою постель и там оставить. Навсегда.

Приходилось себя урезонивать, на полушаге останавливать.

Даже когда были вместе, когда расписались и стали мужем и женой, он держал себя в стороне.

И сейчас уже можно признаться, что глупость полнейшая, чушь, но въелась в мысли, в кровь зараза попала и не искоренить ее было.

Считал себя недостойным. Такой любви с ее стороны. Такого самопожертвования. Такой заботы. Не считал себя достойным такой маленькой, но удивительно сильной и восхитительно смелой женщины.

Всегда подсознательно ждал, что появится кто-то моложе, лучше ей подходящий.

Умом понимал, что Диму никто не заставлял выходить замуж, беременеть. Это ее выбор.

Но… все же, он считал так, как считал.

И вот печальный итог.

Понял, что никто и никогда этой женщины достоин не будет, даже он сам. Только она его выбрала, его. А значит, отступать не будет больше, никогда. Не даст ей шанса уйти. Не теперь.

За его ошибку слишком дорого пришлось заплатить.

Эта ее отчужденность, растерянность и какая-то детская потерянность… они убивали его. На куски рвали. Глаза серые и оживающие только рядом с сыном.

Не хватало ей времени, чтобы осознать все, принять и отпустить прошлое. Нужен разговор, выворачивающий наизнанку, чтоб нервы наружу, голые, и пройтись по ним наждачкой. Пару раз. До боли, до тошноты. Но поговорить и отпустить.

Заметил, как вздрагивает от каждого резкого звука, как нож берет, готовая убивать. Возможно, такая реакция теперь навсегда.

Он спрятал свою семью. Далеко. В лесу. Замкнулся с ними в пузыре на эти дни. И думал, как лучше поступить дальше?

Ножом по сердцу был вид жены. То, как смотрит, озирается, дрожит и, сцепив зубы без посторонней помощи заботится о сыне.

Они не чужие, но и близкими не стали. И вина только на нем.

Сегодня специально отпустил всех, сам решил готовить… напугал Димку до смерти.

Если бы ситуация не была столько печальной и критичной, он бы посмеялся над выражением ее лица. Бровки домиком, глаза широко распахнуты, даже рот в удивлении приоткрыла.

Красива, до безумия. Для него она всегда будет совершенной. Со шрамами или без. С синяками и ссадинами. Со сбитыми кулаками. С руками по локоть в крови. Он любит ее всю, каждую частичку. Каждое проявление ее характера. Каждое ее действие. Даже самое ужасное и страшное.

Это его женщина. Его жена. Он выбрал ее. Он смирился с тем, что она гораздо лучше него, гораздо сильней. Принял это. Плевать стало на гордость, самолюбие, эго. Кому все это нужно, если без ее холодных серых глаз он не способен нормально дышать и думать?

Разложил еду по тарелкам, сервировал стол. А Дима смотрит на него во все глаза и не знает, что сказать.

Предложил все обсудить, но она так этого испугалась, что решил не давить еще сильней.

— Я не знала, что ты умеешь готовить, — она прожевала первый кусочек мяса с овощами, зажмурилась от удовольствия.

А у него внутри от этого вида все теплом заполнилось и жаром полыхнуло чуть ниже. Хотел ее прямо здесь и сейчас, на этой кухне, на столе. Ворваться в ее тело и владеть им. Глотать своими губами ее стоны, заглушать крики приближающегося оргазма. Или вот так сидеть и смотреть, как она с удовольствием ест приготовленную его руками еду. Умиротворенная и довольная.

Пришлось тряхнуть головой, отгоняя эти мысли. Не время еще.

— Научился не так давно. Плохо спал по ночам, а работать не хотелось, — пояснил и принялся активно жевать.