средь запахов духов дешевых, пота,
среди затылков, плеч, тычков кого-то,
сквозь света мельтешенье, в темноте
практически, я узнаю знакомый
анфас и, увидав предмет искомый,
144
сворачиваю в сторону, но так,
чтоб Лада оставалась в поле зренья.
У шведской стенки, где густая тень, я
увидел одноклассниц; к ним чувак
цеплялся из 10-А класса.
Мы с Семкой подошли к ним поболтать,
потом пошли все вместе танцевать,
и я смотрел, как колыхалась масса
танцующая прямо предо мной,
следя глазами только за одной
145
в мелькании голов, но осторожно,
нечасто… Пару раз блестящий взгляд
ловил я Лады, и тогда заряд
как будто пробегал меж нами – сложно
сейчас мне это чувство описать:
блаженство? – да; любовь? – возможно; в жилах
кровь закипала иль, верней, бродила,
хмелел мой разум, подымала страсть
меня, коль выражаться фигурально,
над шведской стенкой, в потолок спортзальный…
146
Мы танцевали с Ладой; почему
не стали мы встречаться после – трудно
мне объяснить… Хотя все, что подспудно
со мной происходило, моему
рассудку было ясно: недостойным
любви казался я себе, смешным
боялся себя выставить, иным
хотел казаться: твердым и спокойным,
и независимым. Но тайно я мечтал
о встречах с Ладой; дух ее алкал.
147
Я даже вечерами в направленье
ее жилища совершал круги
по улицам весенним; сердце гимн
слагало милой, черпая в томленье
своем и наслаждение и стыд;
стыд, полагаю, был слегка нечистым
от тех уничижительных и мглистых
сомнений, что мешали через быт
шагнуть навстречу чувству, что готово
уж было распуститься, скажем, в Слово…
148
Но, думаю, всему своя пора…
Раз ничего тогда не получилось,
то, значит, не могло и быть… Случилось
однажды, через года полтора,
мне встретить Ладу… Но об этом позже.
Смерть матери я вспомнил и вину
почувствовал свою: ее одну
я мог воспеть, ведь кто еще дороже
мне в детстве был?! – а я же, в основном,
пишу о тех, с кем был едва знаком.
IX. СМЕРТЬ МАТЕРИ
149
К чему я соскочил вдруг с рельс рассказа
о Ладе – объясню. Последний раз
я встретил Ладу незамужней в час,
когда из армии приехал в отпуск сразу
на похороны матери… И вот
хотел вам описать ту встречу с Ладой,
и думал, что сказать, пожалуй, надо
о смерти матери, но совесть в свой черед
меня вдруг тормознула: между прочим
о смерти матери сказать, мерзавец, хочешь,
150
остановись… И вот я торможу
и думаю о матери… Но все же
я не хочу писать о том, что может
исчерпанным не быть; иль вдруг свяжу
взгляд острый музы нравственным запретом,
припомнив что-нибудь… Хотя себя
не стоит выгораживать. Любя
лишь истину, останусь же поэтом
подольше по возможности: пою
двусмысленную нравственность свою.
151
Да, раз уж вышло так, давай, читатель,
скакнем через два года прямиком
мы в армию. Не всякому знаком
армейский быт, но заправлять кровати
и грани делать палками двумя
искусно по периметру подушки
и одеяла войлочного, в юшке
искать кус сала – мясо уж умял
веселый прапорщик, - щемить* на автомате
не будем начинать с тобой, читатель.
Щемить ( арм. жаргон) – спать.
152
Пока во всяком случае… Сейчас
мы в Ленинскую комнату с тобою
перенесемся… Краской голубою
там крашены панели, там Кавказ
за окнами, там я сижу за партой,
в планшете роясь, там стоит сержант
у грифельной доски, ему курсант
докладывает что-то; без азарта
играют в карты позади меня
два молодых сержанта, как и я,
153
недавно только прибывших из школы
сержантской, получивших, как и я,
по отделенью молодых ребят,
которые, так скажем, невеселым
согбенны делом: «Воинский Устав»
зубрят они. Вдруг входит в класс дежурный
по этажу – высокий и фактурный
украинец Микола – робко встав
в дверях, он обращается к сержанту
как должно рядовому и курсанту
154
и объясняет, что его послал
товарищ лейтенант, который хочет
сержанта Филипенко видеть. Прочат
друзья мне взбучку, я скорее встал
и поспешил явиться к офицеру.
Едва вошел я в комнату, где он
сидел на табурете за столом,
как понял все и стал буквально серым
лицом, ведь то, что мать моя больна
неизлечимо – уж как месяц знал.
155
Мне лейтенант дал в руки телеграмму,
со мною, рядом стоя, помолчал,
похлопал по плечу, потом обнял,
а я в мозгу все видел свою маму
живой и, оглушенный горем, в столп
как будто соляной вмиг обратился.
Во мне все помертвело… Но решился
вопрос с отправкой быстро – среди толп
гражданских уже к вечеру в шинели
ходил я с чемоданчиком и еле
156
дождался самолета, чтоб быстрей
вернуться в Симферополь… Две детали
запомнил я, которыми едва ли
закрою тему, но хочу скорей
ее закрыть… Когда уж на площадке
я оказался лестничной своей,
из лифта выйдя, тут же, у дверей
увидел крышку гроба, и остатки
неведенья рассеялись: в упор
я видел смерти беспощадный взор…
157
Вторая же деталь имела место
на кладбище, когда уже мы гроб
землею забросали… Я тер лоб
возле автобуса, оглохший от оркестра,
с раздавленными чувствами, и тут
я стал искать мать средь толпы бредущих
к автобусам… искал среди живущих
ее я, может, меньше двух секунд, -
хотелось знать, в какой автобус сядет
она… Ничто, наверно, не изгладит
158
воспоминанья этого… Но вот
похоронил я мать и две недели
еще был дома. Вот тогда без цели
шатался я средь городских красот
и встретил Ладу… Помню изумленье
свое, когда увидел ее, - в ней
добавилось порочности, верней,
вульгарность появилась в поведенье
ее, хотя ничем она себя
не уронила, стоя средь ребят,
159
ее приятелей, когда мы две минуты
с ней поболтали. Было лишь в глазах