Пэнси расстаралась для него – он знал это.

Она пахла новыми духами, волосы ее были уложены иначе, а макияж не был столь ярким, потому что она ЗНАЛА, как раздражает Малфоя излишняя краска на лице. Она надела черное платье, потому что знала, что он будет в черном. Она смотрела на него сейчас, и не было похоти в ее взгляде. Была любовь.

Драко почувствовал, как внутри него что-то поджарилось, превращаясь в уголь.

– Пэнс, – он позвал очень тихо, он хотел, чтобы шум вечеринки заглушил его слова, чтобы их услышала только она.

Пэнси подогнула одну ногу и устроилась удобнее – так, что ее лицо оказалось рядом с его шеей. Она глубоко втянула его запах носом.

– Драко… Ты так пахнешь. Как моя амортенция, – она хихикнула.

Малфой положил ладонь на ее талию, чтобы она не свалилась с его колен.

– Ты пьяна, Паркинсон.

– Ты знаешь, что это правда. Ты – моя амортенция.

Он вспомнил тот урок Зельеварения, когда Слизнорт притащил эту любовную дурь в класс. Пэнси и тогда говорила что-то о его запахе, но он не слушал. У него в черепной коробке разрывался собственный ураган, потому что его амортенция пахла, как Грейнджер.

Уже тогда.

Значило ли это что-то? Тогда, когда единственным, что ему нужно было от Грейнджер – была доза. Значило ли это, что у него уже тогда не было выбора? Что он был погружен в нее, словно в болото, и выхода не было, он не сбежал бы, и не сбежит теперь… Он весь в ней, в ее запахе, в ее грязи, в цвете ее глаз. Даже сейчас – ее нет рядом, ее даже в замке нет, а она словно внутри, и нет сил бороться, врать себе. Больше нет.

У него опустились руки.

Грейнджер нужна была ему, как бы сильно он ни старался врать самому себе.

Она была нужна. Воздух. Запах. Амортенция.

Пэнси приподняла голову и потянулась к его губам.

Драко почувствовал такую нестерпимую боль в груди, словно ему сломали ребра.

Когда ее губы коснулись его.

Не то.

Вкус не тот, запах не тот. Слишком мягко, слишком податливо.

Ему нужно твердо, несладко и строптиво. Нужно сталкиваться зубами, до крови и рвущегося из горла крика. Нужно от страсти гореть, разрывать одежду, целовать так глубоко, чтобы было больно, а воздух заканчивался в легких. Ему нужны цепкие пальцы в волосах, а не ласковые, нежные. Нужны дорожки разорванной кожи по спине и шее, нужны поцелуи-укусы, следы на подбородке, сбитые пальцы, твердое тело, которое можно сжимать до синяков.

Ему нужна маленькая грудь в ладонях, светлые волосы, в которых запутаются пальцы. Ему нужны тихие стоны, которые придется вытрахивать, выпрашивать, а не постановочно-сладкие, тягучие, глубокие.

Ему нужно…

Нужна.

Когда Пэнси лизнула его губу языком в очередной раз, Драко отвел голову. Паркинсон заморгала и распахнула глаза, уставившись на него.

– Что-то не так?

Драко поднял руку, провел пальцами по ее щеке. Кивнул.

– Да, Пэнс. Да. Все не так.

Она улыбнулась.

– Я не красила губы сегодня.

– Дело не в этом, знаешь, – это, пожалуй, был первый случай, когда Драко ГОВОРИЛ с ней. Не рычал, не орал, не ебал, затыкая ладонью рот. Говорил. Наверное, даже излишне нежно… – Дело не в помаде. Дело в том, что ты мне совершенно, абсолютно не нужна.

Она заморгала.

– Драко, ты же не…

– Да, Пэнс. Давно пора было.

Она засмеялась, и слезы покатились по ее щекам.

Драко попытался найти внутри себя того зверя, что любит чужие слезы и питается ими, как вампир питается кровью, но не нашел. Наверное, потому что ее слезы в данный момент совсем не приносили ему удовольствия. Он не хотел, чтобы Пэнси плакала.

Она вцепилась в его рубашку:

– Нет. Нет… Драко, я некрасивая? Я что-то делаю не так? Стой, подожди, ты должен сказать, что ты пошутил, скажи мне…

– Я не шучу.

– Ты не расстанешься со мной.

– Мы не встречались, Пэнс, открой глаза.

Он видел, что Тео и Блейз косятся на них, и Дафна перестала хихикать, явно стараясь подслушать.

Пэнси судорожно заморгала, пытаясь скрыть слезы, но они уже текли по ее щекам, делая их мокрыми.

– Так, – она провела рукой по его груди. – Подожди, ты ведь не подумал, да? Тебе нужно подумать.

– Мерлин, Пэнс, мне не нужно думать, я и так говорю то, что думаю – ты не нужна мне. Мне не нужны твои поцелуи, твои гребанные чувства – никогда не были нужны. Я использовал только твое тело, но и оно мне уже наскучило, понимаешь? Ты не нужна. Мне. Видишь? Ты сидишь на моих коленях полуголая, а у меня даже не стоит. Я тебя не хочу.

Ее глаза вспыхнули, а губы плотно сжались.

Она шепнула ему в лицо:

– А кого ты хочешь?

Драко хотел выкрикнуть «никого», но слова зацепились за что-то глубоко в груди. Он только открыл рот и закрыл его обратно. Не мог говорить.

Пэнси снова пьяно захохотала, стирая слезы с лица.

– Ее, да?

Крепко сжал свою руку, сминая ткань ее платья, дергая на себя.

– Заткнись.

– Я знаю, кого ты хочешь. Тебе самому не противно, Драко, она же… Она…

Притянул к себе так близко, что Паркинсон задохнулась на секунду. Зашептал в ухо, не обращая внимания на ее задушенный писк.

– Подумай хорошенько, подумай трижды, Паркинсон, прежде чем открывать свой рот. Ты можешь играть с кем угодно, только не со мной.

Она вырвалась и испуганно захлопала ресницами.

Смотрела на него и молча проклинала.

Он знал, что она говорила с ним – молчаливо, взглядом. Говорила много и горько, может быть, даже лепила пощечины одну за другой. Она говорила, как низко он пал, что ниже только сам ад, куда ему самое место. А Драко смотрел на темно-коричневую ярость в ее глазах и чувствовал, что она послушается его. Снова послушается, не будет болтать.

Когда она отвернулась, Драко погладил ее по щеке и с ухмылкой сказал:

– Умница, – а потом спихнул ее с колен, давая понять, что посиделки закончились. Проговорил уже для всех. – Сворачивайтесь. Чтобы все были в Большом зале через десять минут.

Пэнси осталась стоять на месте, сверля его злым взглядом.

Блейз похлопал его сзади по спине.

– Идем. Еще переодеться нужно.

Драко смотрел на себя в зеркало и пытался понять, что именно является причиной слез Пэнси. Не выходило. Люди не должны любить кого-то с таким холодным взглядом. С такой пугающей бледностью лица. С плотно сжатыми губами и безжизненной тоской в стекленеющих с каждым днём глазах. Люди не должны вообще испытывать чувств к кому-то, кто создан для войны, а не для любви. Для кого влюбиться равняется умереть.

Он никогда не проявлял чувств, никогда не показывал, что заинтересован, да он и не был заинтересован, Мерлин, это знали все. Пэнси была удобной. Привычной и простой, не открывающей рот и никогда не протестующей. С ней было правильно – с ней не было долго и счастливо.

Почему он был с ней? Она хорошо сосала.

Да.

Драко кивнул своему отражению, подтверждая, что все нормально и что горечь во рту – это всего лишь послевкусие от выпитого во время ужина чая, но никак не совесть.

Он поправил воротник чёрной рубашки и потуже затянул ремень на брюках. Блейз хмыкнул, возникнув за его спиной.

– У тебя словно траур.

Драко отошёл от зеркала и взял палочку с полки.

– У меня и есть траур, я же иду на хогвартскую вечеринку.

Блейз выглядел более позитивно: в белой рубашке, контрастирующей с шоколадной кожей, и черных классических брюках. Кажется, он твёрдо намерился затащить Дафну в ближайший угол сегодня. Или Саманту. Или обеих сразу.

Блейз занял его место у зеркала, повертелся немного и разочарованно вздохнул:

– Какая разница, сколько я отдал за эти шмотки, если ты в своём привычном трауре все равно выглядишь круче меня.

Драко похлопал его по спине.

– Это не так.

– Это так, Драко. Уверен, девчонки слюной изойдутся, даже грязнокровка.

Малфой повернулся к нему и заглянул в глаза через отражение.

– Грейнджер в школе?

Блейз ухмыльнулся.

– Ворковала с Поттером в коридоре полчаса назад.

Салазар.

Эта новость не должна была действовать так, словно его долго били в грудь до сломанных ребер, а вот теперь приложили лед, и боль выходит вместе с жаром, с горечью и тоской.

А он тосковал по ней. О, Мерлин, он так тосковал. Драко даже не представлял, что он умеет скучать по кому-то так сильно. Искать глазами в коридоре. Оживляться при одном упоминании. Ждать, блять. Просто ждать.