- А что же вы тогда, отче, скажете про то, что говорят обо мне, как о святом?

- А что тут говорить? Деяния чисты, путь в правде, добро всем, как не считать святым сию добродетель? Так дитя своих родителей считает святыми, коль они о нем заботятся, а родители детей своих считают святыми, покуда те слушаются их. Так от чего же не считать и тебя святым тем, кто благодарит за деяния и идет за тобой? Аль ты от этого станешь выше их? Нет, но вот примером для деяний во благо всем станешь, и сие есть суть учения детей наших на поступках наших. И будут дети твои говорить, что жил ты в правде, и они будут жить в правде и помнить об этом, и не забудут поведать о тебе потомкам твоим.

- Хм, отче, правы вы, особенно про родителей, - я еле сдержался, когда всесокрушающая волна воспоминаний обрушилась, принося с собой почти что забытое лицо моей матери, ее голос, ее руки…

- Ну, тогда за дело святое, да во славу правды! – вдруг проревел Емеля, выставляя щит и меч вперед, готовясь встретить незаметно для меня оказавшихся уже вблизи гостей: - Стоим стеной! Никто не выходит вперед! Никто не лезет и не бросает! Слушать меня, лекари за спины, лечите по откату! Танки вперед, стрелки к лекарям, бить по готовности! Маги, веселитесь так, чтобы нас не завеселить!

Дружный рев раздался над нашим войском, к Емеле тут же подошли с двух сторон четверо драконидов, уступивших в росте, но не ширине. Кажется, двое из них были женщинами, хотя, я не успел различить, прикинув, что те уступали остальным в комплекции, хотя держали такие же щиты и изогнутые глефы с короткими древками для удобства. Рядом встали широкоплечие орки, злобно скаля свои клыки, за ними мелькали несколько гоблинов стрелков и шаманов с лекарями.

- Держим строй! Бьем разом! – очередной раз крикнул Емеля, после обратившись ко мне со скалящейся улыбкой: - Гуляй, княже, а мы тут постоим, подержим их.

Будто бы взвели рубильник внутри меня, пуская по телу разряды тока, активирующего все внутренние резервы. Ночной сумрак в миг отступил, серость поглотила окружающий мир, стоявшие рядом защитники и идущие враги окрасились алыми цветами. Нет, не окрасились, они попросту источали собственную жизненную силу, вращающуюся внутри сосудов, называемых телами. Мириады витиеватых всполохов двигались от центра груди по телу, рукам и ногам к кончикам пальцев, разворачивались и стремились обратно к центру. И цвета каждый ауры были своеобразные, неповторимые, как и сила их сияний, и выделялась в этом многообразии золотистая аура старца, стоявшего рядом с двумя лекарями и что-то им объясняющего.

Обращаю внимание на ауру Емели, та сияет, источая белесый свет, но толстые черные нити, стягиваясь воедино подобно кокону, стремятся поглотить этот свет, заключив его внутри себя. Перевожу взгляд на себя и вижу примерно то же самое, лишь только нити истонченные, и не в силах стянуться, точнее…, черные нити пересекаются с белыми, сплетаясь в витиеватые узоры, безостановочно изменяющиеся в едином сосуществовании.

Взгляд в сторону на приближающиеся шаги, и передо мной возникает серый силуэт, перетянутый мириадами черных нитей, сплетенных в плотные бинты, окутывающие блекло тлеющую ауру. Чернота источаемого мрака срывается с плоти бинтов и, превращаясь в дым и удаляясь, вспыхивает от соприкосновения с чуждым для нее сиянием мира. Обращенный взгляд пронизывающего мрака изучает, решая для себя что-то, я ощущаю первородную ненависть к противоположному и неутолимый голод. Мгновение, и, сжавшись перед броском, пучок мрака вдруг рванул навстречу, будто бы хлыст плети, за ним тут же рванули и другие, противник шагнул вперед, занося старое оскверненное железо, и за ним приближались остальные.

- Не выскакиваем! – раздался голос Емели: - Бьем вместе, чтобы не окружили! Да не смотрите на него, он сам справится! Мрак! Защищай старца!!!

Уход в сторону с резким разворотом, переходящем в кручение карусели, два двуручных меча засвистели свою песню, набирая скорость. Жгуты яростно хлестали по воздуху, пытаясь вцепиться, но оказывались не там, где я уже был, а карусель все ускорялась и ускорялась, увеличивая инерцию полета смертоносной стали. Круговой росчерк приблизился к атакующему, и лезвие с легкостью рассекло по длине выставленную руку, из которой тут же вырвались всполохи запечатанной в жгуты ауры, рассеивающейся по миру подобно истаивающему дымку пара в холод.

Второй росчерк рассек предплечье, разрезая жгуты и ткани, и еще сильнее аура вырвалась из раны, стремясь покинуть мертвое тело. А мечи уже летели по второму кругу, лезвия готовились вновь рассечь незащищенную плоть, довершая начатое дело, как вдруг что-то ударило в спину, застревая и вызывая вспышку боли, но я не остановился, лишь удар пошел в сторону, позволяя противнику избежать его. Тут же две вспышки боли в груди, из которой торчат не стрелы, но нечто, похожее на многоножек, принявшихся вгрызаться в плоть, вцепившись своими многочисленными лапками сквозь кожу прямо в мышцы и исторгая через них яд.

Я взревел, переполняясь яростью, пальцы до боли сжали рукояти мечей, жилы набухли, проталкивая вскипевшую кровь, мысли в миг смело стеной пламени, вырвавшегося наружу и принявшегося обнимать все тело, переходя с рук на полутораметровые лезвия, тут же накалившиеся до белизны. Многоножки заверещали, но не успели отцепиться, став первой пищей для изголодавшего пламени. А я шагнул вперед, разнося мечи в стороны и готовясь к танцу пылающей смерти, движения которой шли из моего подсознания, а музыка ликующего полымя задавала такт.

- Иду на Вы, - произношу, разгоняя круговой взмах.

Ночь внезапно осветилась черно-алым пламенем, десятки теней замелькали по округе, танцуя будто бы колдуны на шабаше, людская масса разом охнула, когда объевшийся пламенем двухметровый монстр закружился, врезаясь в наступающую армию. Разномастные голоса перемешали в себе молитвенные и радостные вскрики, заглушающие звон металла и раскаты магических взрывов.

Позади плотно стоявших защитников подтанцовывал шаман, полностью повторяя священный танец своих предков, некогда живших на необъятных просторах свободной земли, покуда не пришли белые люди и не обманули их вождей. И в своем танце потомственный шаман вложил всю силу и скорбь народа, почти исчезнувшего в прежнем мире, обреченном сгнивать в резервациях.

Рядом с ним другой призывал духов, обитающих вокруг, прибегая к ритуальной магии, столь же древней, как и люди, чья кожа с веками потемнела из-за безжалостного климата Африки, и чьим детям было суждено оказаться по другую сторону океана, где за счет их жизней росло благополучие белых хозяев.

И их прикрывали широкие спины зеленокожих, также знавших цену себе, обещаемую теми же белокожими господами, что безудержно сулили светлое будущее их предкам, пытаясь присоединить еще один штат к своей державе. Но не вышло, хотя и было суждено жить в нужде целому народу, работая на тех же белокожих за гроши, но все же, они остались независимыми.

Именно об этом сейчас думали эти люди, сражаясь с новым врагом и вспоминая своих предков, думая о своих детях. И именно сейчас эти люди сплачивались, как никогда, и останется лишь распить вместе общую бутылку текилы, если Андриан и его соотечественники смогут сделать ее в этом мире. Или же что иное будет распито, но именно сейчас они обретали свое братство, и даже стоявшие рядом дракониды становились родными, своими. И именно они сейчас встречали страшного врага, подступившего смертельно близко, изрыгаемым ими пламенем, подобно драконам. И именно сейчас эти люди видели то, о чем слышали неоднократно и уже начали думать, что все описываемое лишь сказка, красивая легенда. Но, оказывается, они верили не зря.

Междуглавие 19.