Глаза Раймонда понемногу привыкли к блеску, как раньше к темноте, и теперь он мог рассмотреть все детали убранства храма. Его внимание привлек центральный алтарь. К алтарю вели несколько ступеней. На алтаре стояли золотые чаши, наполненные маисовыми зернами, сосуд для благовоний, вазы, предназначенные для сбора жертвенной крови, и золотое блюдо с лежащим на нем большим золотым ножом.

Взгляд Раймонда опускается, и он замечает, что по плитам между часовнями, пригибаясь к полу, скользят от алтаря к алтарю, от часовни к часовни три гнома, три стража храма с отвратительными гнилыми черепами, занятые приготовлениями к предстоящей религиозной церемонии. Череп блином, которому мамаконас, изменив нормальную форму человеческого черепа, с раннего возраста привили особенную любовь к крови, поторапливает двух других карликов и время от времени вскакивает на ступени центрального алтаря, склоняется над золотым блюдом и рассматривает нож. За жертвенником и над ним возвышается нечто вроде золотой пирамиды с золотым троном на вершине. «Трон царя», — шепчет Орельяна. С обеих сторон жертвенника и перед ним стоят три другие пирамиды с плоскими верхушками, также довольно высокие. И кажется, что это единственные предметы в храме, изготовленные не из золота. Эти пирамиды — деревянные.

— Три костра, — шепчет Орельяна.

— Три костра?.. Разве ее сожгут? — спрашивает Раймонд задыхающимся голосом.

— Нет! нет! она будет замурована заживо! Она ведь невеста Солнца! Кто тебе сказал, что невесту Солнца сжигают?! Такое никогда не делается! Ты, значит, не спрашивал об этом даже ни единого младенца-аймара! Всякий ребенок-аймара это знает! Маленькие дети не допускаются в Храм Смерти, если только они не должны там умереть, но весь народ аймара и даже маленькие дети знают, что здесь происходит. Поэтому молчи и смотри! Так будет лучше… Сжечь невесту Солнца! Да это неслыханно!.. Сжечь мою дочь!.. И ты думаешь, что я допустил бы подобный ужас? За кого ты меня принимаешь? И зачем бы я принес сюда кирку, я тебя спрашиваю?.. Ага, ты ничего не отвечаешь! И правильно делаешь! Оглянись вокруг и осмотри стены храма. Между золотыми плитами ты заметишь плиты цвета красного граната. Это порфир, которым закрывают ниши невест Солнца, замурованных заживо! Сосчитай все эти плиты порфира, сосчитай их все — и ты насчитаешь их сотню. Сто — ни одной больше, ни одной меньше! С тех пор, как я открыл пути ночи, как я проснулся в гроте на берегу озера, я часто приходил сюда один, совершенно один, — продолжает, вздыхая, несчастный безумец. — И я говорю тебе, что их ровно сто! Знай я, в какой из этих каменных могил заживо замуровали мою дочь, я давно освободил бы ее, можешь быть уверен! Но как это узнать? Невозможно! Все могилы похожи одна на другую, все порфировые плиты совершенно одинаковы… Они не подумали только о том, что я приду сюда с киркой! На этот раз я хорошо запомню нишу, куда они поместят мою дочь. И когда они разойдутся, я сейчас же ее освобожу!

— Она может задохнуться и умереть раньше, чем ты ее освободишь! — возражает Раймонд. Он и сам задыхается, но в своей ужасной агонии пытается найти в словах старика хотя бы проблеск надежды.

— Нет! нет! Она не успеет задохнуться! Ниша просторна, как большой шкаф. В ней можно сидеть. У инков, в отличие от нас, покойники в могилах сидят… Она сможет свободно дышать по меньшей мере в течение часа, быть может, двух часов. А я освобожу ее, думаю, за десять минут!

Раймонд теперь не открывал глаз от этих порфировых плит, за которыми покоились останки невест Солнца. Само устройство могил не могло удивить его, так как на кладбищах перуанцев он уже видел подобные стены, заполненные мертвецами. И в настоящее время туземцы замуровываются таким же образом, но будучи, разумеется — насколько в этом можно удостовериться — мертвыми, а не живыми. Плиты, закрывающие их могилы, расположены в строгом порядке, как книги в ухоженной библиотеке.

— Но если их сотня в этих ста могилах, — заметил Раймонд, — то ни для кого больше не остается места! Эти костры приводят меня в ужас! Уверен ли ты, что ее не сожгут?..

— Да, да! Говорят тебе, что я в этом уверен! — раздраженно ответил старик. — Будь спокоен! Костры предназначены для двух мамаконас, которые должны умереть, чтобы прислуживать невесте в волшебных обителях Солнца.

— Но здесь три костра, а не два, — проговорил Раймонд, чувствуя, что он начинает сходить с ума.

— Совершенно верно. Третий костер, находящийся перед жертвенником, предназначен для самой старой невесты Солнца. Ее извлекут из могилы, чтобы поместить мою дочь на ее место. И эту-то древнюю невесту, конечно, сожгут! Что еще, по-твоему, они должны с ней сделать?

— Значит, невест Солнца все-таки сжигают! — воскликнул Раймонд. Мысль о том, что Марию-Терезу могут сжечь, приводила его в исступление.

— Я уже тебе сказал, — прошипел старик, на сей раз окончательно рассердившись, — что существует сто невест Солнца, и каждые десять лет Солнцу предлагают новую… Умеешь ты считать или нет? Следовательно, самая старая, которую у Солнца забирают, чтобы заменить новой — самая старая насчитывает уже тысячу лет!.. Можно, черт побери, сжечь тысячелетнюю супругу, как ты полагаешь?.. Солнцу она давно, по всей вероятности, успела надоесть за все эти века!.. Это доказывается хотя бы тем, что Солнце само ее сжигает!.. Да, да, Солнце само зажигает все три костра! Никто другой не позволил бы себе это сделать. Это делает само Солнце! Ты увидишь!.. Слушай, слушай! Вот они!.. Вот они!..

Песнопения звучали все ближе, и вскоре появились жрецы.

Это были представители знатнейших фамилий инков, о чем говорили крупные серьги и золотые подвески, какие имели право носить лишь потомки царя. Они были одеты в красные туники без рукавов, и каждый из них нес хоругвь с вышитой на ней радугой; цвета этих радуг соответствовали геральдическим цветам каждого аристократического дома. За ними шла группа молодых девушек с коронами из цветов на головах, помахивавших цветочными гирляндами. Это были дочери знатных семейств, которым предстояло поступить в монастыри дев Солнца; затем некоторых приносили в жертву богу, а какую-либо из них могли избрать невестой Солнца. За ними следовали их братья, достигшие совершеннолетия: группа знатных юношей, одетых в белые рубахи с нашитыми на них крестами, обычную одежду будущих воинов. Затем шли куракас, то есть кацики или потомки кациков — вождей племен и народов, покоренных инками. Они были одеты в разноцветные туники, но без золотого шитья. Процессия достигла центральной части храма. Пение вдруг прекратилось и все повернулись к той двери, откуда вошли. Воцарилось странное молчание. Раймонд, чьи мучительные опасения с минуты на минуту возрастали, гадал о том, что должно произойти, и терялся в догадках. И вдруг ужасный, душераздирающий крик, крик ребенка, почувствовавшего на теле лезвие ножа, пронесся под сводами храма.

— Что это такое?! — спросил Раймонд, задыхаясь.

— Это нас не касается, — ответил Орельяна. — Это ребенок, которого они приносят в жертву при входе в храм в черной часовне Паче Камака, бога Чистого Духа.

— Презренные! — воскликнул Раймонд. Он был готов выскочить из своего укрытия и совершить какое-нибудь безумство, но Орельяна удержал его.

— Если хочешь спасти невесту Солнца, молчи и не двигайся!.. Если не чувствуешь в себе мужества, уходи!

Раймонд схватил руку старика и сжал ее изо всех сил.

— Мне больно! — пожаловался Орельяна. — Необходимо сохранять спокойствие, что бы ни происходило…

— Ах, несчастный мальчик!.. Несчастный мальчик… — стонал Раймонд. — Они зарезали Кристобаля!.. Пусть покончат с нами… я хотел бы поскорей умереть!..

— Стыдись, сын мой, стыдись, — успокаивал его Орельяна, сам сохранявший чрезвычайное спокойствие. — Люди с женскими нервами не входят в Храм Смерти!

Стояла полная тишина. Группы аристократов, куракас, девушек и юношей, повернувшись, в молчании продолжали свое шествие, обходя вокруг храма. После в храм вошли мудрецы-амоутас, воспитатели детей, и, наконец, красные пончо, окружившие алтарь, как священная гвардия. Ни те, ни другие, впрочем, не были вооружены. Затем проследовали высшие сановники царского дома, одетые в широкие и очень легкие туники самых ярких цветов. Каждый из этих сановников держал в руках эмблематическое изображение какого-либо зверя с открытой пастью, предназначенное для отпугивания злых духов, непрестанно угрожающих царскому дому.