В XVIII веке Венеция, как мы могли видеть, поставила перед собой задачу стать городом искусства и удовольствий, самым соблазнительным прибежищем для иностранных посетителей. Публичные здания были отремонтированы, церкви восстановлены. Построены новые больницы и новые театры. То была эпоха Каналетто, чьи городские пейзажи создали великолепный миф об изящном урбанизме. Но то был и век Джамбаттисты Тьеполо, рожденном в 1696 году и умершим в 1770-м. Он унаследовал все жизнелюбие и энергию своих венецианских предшественников и служит символом того, что дух величия города не угас. Венецианцы возродились и процветали в новых обстоятельствах. Первая половина XVIII века была свидетельницей музыки Вивальди. Разве в сочинении музыки не больше великолепия, чем в ведении войны? Венеция не умирала. Она была полна сил как никогда.

Счастье длится недолго. Блестящие яркие явления нередко кончаются крахом. К концу XVIII века Венеция потеряла свободу. Она не потеряла своих сооружений или своего наследия, но утеряла статус республики. За двадцать лет до катастрофы в воздухе уже витали дурные предчувствия. Обращаясь к Большому совету в 1779 году, Карло Контарини заявил: “Все в замешательстве и беспорядке. Продовольствие непомерно дорого. Наша торговля чахнет; это доказывают постоянные банкротства. Средств, которых хватало на поддержание наших семей и вдобавок на помощь государству, теперь недостаточно для того, чтобы выжить”. На следующий год дож Паоло Реньер выразил почти те же чувства. “У нас нет сил, — сказал он Большому совету, — ни на суше, ни на море; у нас нет союзников. Мы живем благодаря удаче, благодаря случаю и зависим только от чужого представления о венецианском благоразумии”. В 1784 году патриций Андреа Трон подытожил список жалоб: “Старые вечные принципы и законы, создавшие и все еще способные создать великое государство, забыты”. Коммерция Венеции свелась к “комфорту, чрезмерной роскоши, бесполезным зрелищам, сомнительным развлечениям и пороку”.

Три человека, каждый по-своему, интуитивно чувствовали то, чего нельзя было предвидеть иным путем. Кто мог в тогдашней Европе предсказать появление Наполеоновской империи и подчинение Венеции воле одного человека? Однако эти последствия, разумеется, не были делом рук одного человека. В “Войне и мире” Толстой пытается разобраться в феномене Наполеона. “Почему происходит война или революция? мы не знаем; мы знаем только, что для совершения того или другого действия люди складываются в известное соединение и участвуют все; и мы говорим, что это так есть, потому что немыслимо иначе, что это закон”.

Падение Венеции было просто изменением ее исторической идентичности. Мы не можем сказать, что это было: бесчестье или триумф, потому что не знаем, кто в результате станет триумфатором, а кто покроет себя позором. Все моралистические интерпретации исторических событий грешат одним изъяном. Нам следует скептически отнестись к возможности увидеть цель человеческих начинаний, если только речь не идет о слепом инстинкте, стремящемся к удовлетворению, и мы должны признать, что любая конечная цель всегда находится за рамками нашего понимания. Почему пала Венеция? Чтобы понять, что ответ невозможен, снова обратимся к “Войне и миру”. “Когда созрело яблоко и падает — отчего оно падает? Оттого ли, что тяготеет к земле, оттого ли, что засыхает стержень, оттого ли, что сушится солнцем, что тяжелеет, что ветер трясет его, оттого ли, что стоящему внизу мальчику хочется съесть его?”

Развязка наступила быстро. В 1789 году дожем Венеции был избран Лудовико Манин. Это, несомненно, были самые дорогостоящие выборы в венецианской истории, они стоили в полтора раза больше, чем предыдущие выборы дожа в 1779 году. Деньги были потрачены зря. Манин, сто двадцатый дож, продолжающий непрерывную с 697 года линию правителей, оказался последним дожем в истории Венеции. Спустя восемь лет после его вступления в должность город патрицианского правления был повержен и взят завоевателем, все еще ехавшим верхом на народной революции.

Двадцатишестилетний Бонапарт был недоволен Венецией. Ему не нравилось, что кое-где на ее сухопутной территории возникли центры французской эмиграции и что венецианские власти позволили неприятельской австрийской армии пройти по их земле. Когда он прибыл в регион реки По, он послал своих агентов в город с предложением освобождения. Силы Наполеона воспринимались не как жаждущие крови плебеи-революционеры, но как дисциплинированная армия, готовая уничтожить несправедливость и бессилие старого прогнившего режима. Некоторые венецианцы наверняка должны были приветствовать его приход.

Когда Наполеон перешел реку По, конец Венеции был близок. Был назначен новый provveditore (хранитель венецианских территорий) с официальной целью “сохранить спокойствие республики и предоставить поддержку и утешение ее гражданам”. Этот явно неуместный оборот предполагает наличие паники. Когда Наполеон оккупировал Верону, provveditore со своими людьми вступил с ним в переговоры. Наполеон был любезен и даже дружелюбен, но не пошел ни на какие уступки. В донесении говорилось, что он в самых дружеских выражениях грозил потребовать выкуп в шесть миллионов франков за то, что город не будет поврежден. У венецианцев не было армии, только остатки флота. Они были совершенно беззащитны. Тем временем Наполеон продолжал кампанию по оккупации венецианских территорий.

Государственная политика венецианского нейтралитета в отношениях с Францией и Австрией теперь обернулась против города. Французы обвиняли Сенат в помощи Австрии, а австрийское правительство, разумеется, упрекало венецианцев в помощи Бонапарту. Дож и Сенат бездействовали. От страха они словно лишились дара речи. Падуанский писатель Ипполито Ньево сказал об этом периоде: “Венецианская знать — это труп, который нельзя оживить”.

Когда между Францией и Австрией был заключен мир, Бонапарт стал дожидаться момента, когда Венеция сама упадет к нему в руки. Он ждал ее реакции. 20 апреля 1797 года он послал корабль в бухту Лидо. Венецианский галеон его атаковал. Этого было достаточно для объявления войны.

Венецианский Сенат собрался на долговременное заседание.

Наполеон подстрекал жителей материковых городов поднять восстание против венецианского правления. 25 апреля к Бонапарту были посланы два венецианских аристократа. В напускном гневе он был великолепен. Он упрекал венецианцев за жестокость по отношению к его солдатам. “У меня не будет инквизиции и прочих проявлений варварства”, — пообещал он. И закончил словами: “Я буду для венецианского государства Аттилой”. Он кое-что знал о венецианской истории. За обедом он потребовал от венецианского казначейства репарацию в двадцать два миллиона франков.

29 апреля французские солдаты оккупировали венецианские границы. Когда на следующий день испуганные власти города собрались на заседание, залпы французской артиллерии были уже явственно слышны. Дож, ходивший взад-вперед по залу в своих личных апартаментах, где было решено собраться из соображений безопасности, сказал: “Сегодня мы не можем чувствовать себя в безопасности даже в собственных постелях”. Затем поднялся прокуратор. “Я вижу, что таково положение по всей стране, — сказал он. — И здесь я ничем не могу помочь. Для честного человека любая страна — его отечество; он может найти для себя занятие и в Швейцарии”. Его уговорили остаться, и он утешился понюшкой табаку. Аристократы в надежде избежать вторжения согласились ввести любые демократические изменения, которых потребует Бонапарт.

На следующий день, 1 мая, дож обратился к собравшемуся Большому совету. Он сказал, что необходимо любой ценой заключить мир с Наполеоном, и посоветовал молиться. Окончательное решение было отложено на несколько дней, в течение которых венецианские посланники курсировали между городом и лагерем Наполеона.

Они капитулировали по всем пунктам. Большой совет собрался 12 мая, чтобы ратифицировать протоколы переговоров. Необходимого кворума в шестьсот человек не набралось, но заседание решили начать. Едва перешли к обсуждению вопроса о принятии “предложенного временного репрезентативного правительства”, французского правительства, как послышались выстрелы. В действительности это был салют корабля, покидавшего Лидо, однако патриции решили, что это канонада наступающей армии. Их охватила паника. “Ставьте вопрос на голосование!” — призвал дож, торопясь закрыть собрание. Большой совет подчинился и вскоре покинул зал, чтобы больше никогда туда не возвращаться.