Стоит ли удивляться тому, что в Венеции многие сходили с ума? Автор этой книги слышал вой, похожий на вой обреченных на вечные муки, который доносился из небольшого доходного дома в Кастелло. Безумие поражает островитян коварнее, чем других. В самом городе никогда не было сумасшедшего дома; возможно, это считалось слишком вызывающим. Душевнобольных содержали на нескольких островах лагуны. К примеру, с XVIII века женщин, потерявших рассудок, отправляли на остров Сан-Клементе, где их за различные проступки подвешивали в клетках над водой. Мужской сумасшедший дом на острове Сан-Серволо обессмертил Шелли:

Из зарешеченных окон палат сумасшедшие окликали проплывавшие мимо гондолы.

Можно сказать, что сам город демонстрировал некоторые психопатические склонности. Он постоянно находился в состоянии сильнейшего беспокойства. С момента трудного и опасного возникновения в водах лагуны, он чувствовал себя во вражеской осаде всего мира. Когда-то он в полном смысле слова находился в изоляции и страдал от глубокой онтологической неуверенности. Причины этого понять нетрудно: представьте Нью-Йорк или Париж, стоящие на воде, и вы почувствуете глубинный страх, сопряженный с подобным положением. Вода зыбка. Вода непредсказуема. Вот почему Венеция всегда подчеркивала свою устойчивость и постоянство.

На протяжении всей своей истории она ощущает угрозу. Она проецирует образы непрочности и уязвимости, тем самым настойчиво вызывая реакцию заботы и попечения. В XII веке частые землетрясения повергли горожан в панику. В 1105 году остров Маламокко затопило, и было решено, что Венецию постигнет та же участь. В XIII веке город охватил почти истерический страх пожара; считалось, что он тлеет где-то внутри, готовый вырваться наружу во мраке ночи. В XV веке горожан повергла в ужас угроза заиливания лагуны и обмеления каналов. Говорили, что с каждым годом Венеции угрожает все большая опасность. Во второй половине того же века люди верили, что Венецию неминуемо постигнет кара за грехи. Грядет Божий суд, и Венеция погрузится в пучину волн.

Венеции всегда угрожала опасность. Во все века считалось, что город ждет неминуемая гибель. Все его действия, возможно, объясняются глубоким всеобъемлющим страхом, а захват материковых земель и создание империи были попытками уменьшить неуверенность. Медленное торжественное правление патрициев на самом деле представляло собой защитный механизм. Венецианцы ненавидели непредсказуемость. Они испытывали нешуточный страх перед будущим. Стяжательство, страсть к золоту и другим богатствам, возможно, объясняются так же, как скупость мистера Скруджа в повести Чарлза Диккенса “Рождественская песнь” (1843) — “Ты слишком боишься мира”. Однако триумф Венеции, главный источник ее гражданской гордости в XVII и XVIII веках, ее притязания на вечную славу можно объяснить простым фактом: она поставила себя в уязвимое положение и все-таки осталась неоскверненной. Какой еще город на земле может об этом заявить?

Этот город всегда осознавал себя, был одержим собой. И занимался самообманом. Он лгал самому себе. Создавал о себе мифы. Он сочинил свою историю, совершенно не согласующуюся с подлинной. Он был во власти противоположных импульсов; к примеру, проповедовал гражданскую свободу и в то же время требовал полного контроля над населением. На первый взгляд в нем царила атмосфера праздничного веселья, однако в центре его политики лежал коммерческий расчет. Многочисленные воззвания к народу Венеции не поддаваться искушению роскошью, чувственностью и расточительностью свидетельствуют о том, что город охватывала ненависть к себе. “Мы должны быть непорочными” — таков был призыв. Мы должны остаться неоскверненными, как наш город. Должны быть безупречными. Поэтому то, что угрожало порядку или безопасности, изгонялось за пределы города.

Настроение народа было крайне неустойчивым. Любые внезапные изменения или неожиданные поражения повергали его в отчаяние. В XVI веке Марино Санудо то и дело пишет в дневнике: “Весь город в отчаянии”. Город преследовал постоянный страх заговора. У человека это опасный симптом психического расстройства.

Можно сказать, что Венеция олицетворяет все города. Она воплотила в себе многие страхи, поражающие города: страх заболеть, страх заразиться, страх навсегда быть отрезанным от природы. Но она олицетворяет и пороки всех городов: их роскошь, их могущество, их агрессию. Место, полное страхов.

Существует множество карт Венеции, не все из них надежны. Возможно, по количеству карт этот город занимает первое место в мире, и все же в некотором смысле он не поддается переносу на карту. Саlli слишком напоминают лабиринты, тесные проходы между ними слишком извилисты. Здесь слишком много закоулков, чтобы их можно было начертить на бумаге. Во всяком случае, город расположен не на одном уровне, а раскинулся вдоль мостов и каналов. До боли знакомая картина: туристы, потрясающие картой и тщетно вглядывающиеся в названия улиц и мостов. Они оказались в “совсем другом месте”. Чужакам в Венеции нельзя не заблудиться. Во всяком случае, городов, созданных человеческим воображением, нет ни на одной карте.

Первая дошедшая до нас карта Венеции, на которой можно ясно разглядеть окончательные очертания города, относится к XII веку. Но самой известной остается карта 1500 года работы Якопо де Барбари, изображающая город “с птичьего полета”. На этой карте впервые нашел воплощение образ Венеции как значимой формы. Ее детали не имеют себе равных, исполнение выше всяких похвал. Однако это скорее символическое, а не натуралистическое изображение города. Некая священная геометрия, подчеркивающая искусственную природу города. Меркурий, сидящий на облаке над городом, прямо над рынком Риальто и базиликой Святого Марка, восклицает: “Я, Меркурий, благосклонно блистаю над этим рынком, как ни над одним другим”. Нептун глядит на него из вод лагуны, возглашая: “Я, Нептун, обитаю здесь, успокаивая воды этой гавани”. Город имеет форму дельфина, резвящегося в волнах. Его безлюдность внушает веру в то, что Венеция важнее любого из ее временных обитателей. Они лишь тени на ее стенах.

Разумеется, эта карта не преследует практической цели. Как сказал венецианский картограф XV века Фра Мауро, “моя карта... всего лишь один из вариантов реальности. Она может быть хоть сколько-нибудь полезной только как орудие воображения. Я полагаю, и самый мир следует рассматривать как совершенное произведение искусства и проявление безграничной воли”.

Множество венецианских карт выражали меркантильные интересы города. Они были созданы не только для того, чтобы обозначить торговые пути в Катай и Трапезунд, но чтобы облегчить проникновение туда, где ни один венецианский купец еще не побывал. К примеру, многие пытались отыскать морской путь к индийским пряностям. На почерневшей стене Галереи рядом с рынком Риальто были фрески, изображающие mappamundi (карту мира), а в самой Галерее хранилась копия “Путешествий Марко Поло”.

Венецианцы были сведущими и искусными картографами. В своем водном мире они искали определенности и достоверности. Легко понять их одержимость в городе, где карта редко встречается с реальностью. Изготовление карт олицетворяет стремление к порядку и контролю. Это еще одна сторона всеобъемлющей власти. К примеру, венецианские правители заказывали множество подробных карт, которые касались всех аспектов жизни материковых провинций, находившихся под их господством. Возможно, именно этот дух завоеваний побудил венецианского картографа написать первое эссе о пейзажной живописи. В Венеции не было пейзажей. Для их создания годились только захваченные территории. В 1448 году венецианский картограф Андреа Бьянко впервые намекнул на существование Америки, нарисовав остров там, где примерно находится Бразилия. В начале XVI века венецианец Джованни Контарини изготовил первую точную карту Африки.