— Raus![44] — крикнул надзиратель.

Я, вся мокрая, выскочила из душевой. Мне выдали одежду: платье, косынку, жакет в синюю и серую полоску. Ни носков, ни белья.

Я поспешно одевалась. Хотелось быстрее прикрыть наготу, чтобы меня невозможно было отличить от остальных женщин. Я застегивала пуговицы на жакете, когда надзиратель схватил меня за руку и потянул к столу. Там какой-то мужчина натер мое левое предплечье спиртом, а второй начал писать прямо на коже. Сперва я не поняла, что он делает. Потом почувствовала запах горелой плоти. Посмотрела на руку: А14660. Мне поставили клеймо, как скотине. Больше у меня не было имени.

Нас загнали в барак без света. Сюда набилось несколько сотен женщин. Когда глаза привыкли к темноте, я смогла различить трехъярусные нары, на них лежала солома, как будто это не барак, а конюшня. Окон не было. Стояла жуткая вонь.

Я вспомнила о товарном вагоне, о том, как нас запихнули внутрь и несколько дней везли. Мы не видели солнца, не останавливались, чтобы размять ноги или сходить в туалет. Я не хотела еще раз проходить через этот ад, лучше умереть. «И прямо сейчас!» — подумала я.

Прежде чем я осознала, что делаю, ноги сами повернули в противоположную от барака сторону. И я уже бежала изо всех сил, какие только смогла собрать, по грязи в своих деревянных колодках-шлепанцах прямо на забор с электрическими проводами.

Я знала: если подберусь достаточно близко — буду свободна. Чтобы Арон, Дара и — прошу тебя, Господи! — папа запомнили меня как Минку, а не как обритое животное, не просто как номер. Я распахнула объятия, словно бежала навстречу любимому.

За спиной раздался женский крик. Я услышала грозные окрики надзирателя, который через мгновение догнал меня, толкнул на землю и навалился сверху. Потом, ухватив за шиворот, поднял меня на ноги и швырнул назад в барак. Я распласталась на бетонном полу.

Дверь с грохотом захлопнулась. Я с трудом поднялась на колени и увидела протянутую руку.

— О чем ты только думала! — воскликнул девичий голос. — Ты могла погибнуть, Минка!

Я прищурилась. Сперва из-за плохого освещения, бритой головы и синяков на лице я ничего разглядеть не могла. Но уже в следующую секунду узнала Дару!

И мгновенно опять стала человеком.

***

Дара попала сюда двумя днями ранее и уже успела выучить все правила. Над женскими бараками надзирала Aufseherin, которая подчинялась лагерфюреру — коменданту женского лагеря. В первый день Дара видела, как он до смерти забил женщину, которая замешкалась во время переклички. Внутри бараков были свои Stubenältesten (староста барака) и Blockältesten (староста блока) — женщины-еврейки, отвечавшие за отдельные блоки в бараке и за весь барак в целом соответственно. Иногда они были хуже немецких надзирателей. Старостой нашего блока была венгерка по имени Борбала, которая походила скорее на гренадера. Жила она в отдельной комнате в бараке, подбородок у нее плавно перетекал в складки шеи, а глаза блестели, как раскаленные угли. У нее был низкий мужской голос, и в четыре утра она будила нас криком «Подъем!». Дара велела мне спать в обуви, иначе ее кто-нибудь украдет, а миску прятать под рубашку — по той же причине. Она объяснила мне, в чем заключается уборка постели: как правильно, по-военному, застилать наши соломенные подстилки тонким одеялом. Конечно, невозможно сложить солому так же ровно, как настоящий матрас, и это часто являлось для Борбалы предлогом наказать кого-нибудь из нас, чтобы другим неповадно было. Именно Дара посоветовала мне быстрее бежать в уборную, потому что туалетов на сотни заключенных не хватает, а до переклички времени было совсем мало. Опоздание являлось основанием для избиения. Рассказывая мне о порядках, Дара коснулась головы — на виске наливался фиолетовый синяк. Ей пришлось учиться на своих ошибках.

На Appell (плацу для переклички) иногда нас считали по нескольку часов. Мы должны были стоять и внимательно слушать, когда Борбала назовет наши номера. Если кого-то не хватало, перекличку останавливали и определяли местонахождение отсутствующей — обычно несчастная лежала больная или уже мертвая в бараке. Больную вытаскивали наружу, и перекличка начиналась сначала. Иногда нас заставляли заниматься «спортом» — бегать по нескольку часов на одном месте или падать на землю, а иногда Борбала приказывала нам прыгать, как лягушки. И только потом выдавали паек: темную воду, которая считалась кофе, и кусочек ржаного хлеба.

— Половину прибереги, — в первый день посоветовала мне Дара, и я решила, что она шутит.

Но она не шутила. Хлеб — единственная твердая пища за день. В обед нас кормили водянистым бульоном с гнилыми овощами, а на ужин давали бульон из протухшего мяса. Дара убедила меня, что лучше засыпать на полный желудок.

Иногда мы выполняли упражнения, хотя без еды сил на это не было. Бывало, разучивали немецкие песни и фразы, включая простейшие команды.

Все это происходило в тени длинного здания, которое я заметила сразу, как только сошла с поезда, — здания, где днем и ночью дымили трубы. От тех, кто находился в карантине дольше нас, мы узнали, что это крематорий. Его построили евреи. И единственный путь из этой проклятой дыры — через дымоходы.

На пятый день после моего приезда после утренней переклички Борбала приказала нам раздеться донага. Мы выстроились в шеренгу во дворе, а мужчина в белом халате, которого я видела еще на платформе, прошелся перед нами. Рядом с ним шел эсэсовец, у которого дрожала рука, — теперь я знала, что это и есть лагерфюрер. А если он вспомнит, что я пыталась говорить по-немецки? Однако он даже не взглянул на меня. Да и как он мог меня узнать? Просто еще одна костлявая бритая заключенная. В присутствии эсэсовца лучше не шевелиться и молчать. Если мы подведем Борбалу, потом об этом пожалеем.

Человек в белом халате отобрал восемь девушек, которых тут же увели из барака в 10 блок — медсанчасть. Всех, кто порезался, ударился, обжегся, натер мозоль, тоже отобрали. Взгляд человека в белом халате скользнул мимо Дары и остановился на моем лице. Я почувствовала, как его глаза шарят по моему лбу, подбородку, ключицам. Несмотря на удушающую жару, у меня стучали зубы.

Он отвел взгляд, и я услышала, как Дара тяжело выдохнула через нос.

Через час всем оставшимся приказали одеваться и брать миски. После завтрака нас переведут из карантина, как сказала Борбала.

Девушка по имени Илонка вызвалась нести огромную кастрюлю с кофе, потому что за это полагалась дополнительная порция хлеба.

— Ты только посмотри, — шепнула я Даре, когда мы стояли в шеренге, прижимая свои миски к груди, — кастрюля больше ее.

Это правда, Илонка была очень хрупкой, но все равно несла огромную железную бадью, как будто она была наполнена манной небесной, а не помоями. Потом осторожно поставила ее, чтобы не расплескать ни капли.

Борбала не была такой аккуратной. Когда подошла моя очередь, почти половина кофе пролилась на землю. Я посмотрела на лужу у ее ног — этого оказалось достаточно, чтобы Blockälteste заметила разочарование на моем лице.

— Ах, какая жалость! — воскликнула она таким тоном, что было ясно: ей ничуть не жаль. Она взяла кусок хлеба, но не отдала его мне, а уронила в лужу из моего пролитого кофе.

Я упала на колени, чтобы поднять его, потому что даже вывалявшийся в грязи хлеб гораздо лучше, чем ничего. Но мои пальцы не успели до него дотянуться, как хлеб был раздавлен сапогом, окончательно втоптан в грязь. И ногу не сразу убрали, чтобы я поняла: это сделано намеренно. Щурясь от солнца, я заметила черный силуэт немецкого офицера и осталась на коленях, ожидая, пока он пройдет.

Когда эсэсовец ушел, я схватила хлеб и прижала к платью, пытаясь оттереть с него грязь. И хотя лица офицера я не разглядела, я точно знала, кто это был. Когда он уходил, его правая рука продолжала подергиваться.