Я скрещиваю руки на груди.

— В «Законе и порядке» дела идут гораздо быстрее.

— Потому что вот-вот возобновят контракт с актрисой Маришкой Харгитей, — отвечает Лео. — Знаете, когда я впервые услышал показания узника концлагеря, то чувствовал то же, что и вы, — и свою историю рассказывала не моя бабушка. Мне хотелось убивать нацистов. Даже тех, кто и так уже был мертв.

Я вытираю глаза. Мне стыдно, что я расплакалась перед ним.

— Я даже представить не могу того, о чем она рассказывала.

— Я слышал такие истории пару сотен раз, — негромко говорит Лео. — Легче не становится.

— Значит, мы просто возвращаемся домой?

Лео кивает.

— Хорошо выспимся, подождем, пока я получу почту, и тогда еще раз навестим вашу бабушку. Надеюсь, она сможет его опознать.

А если опознает, кому мы поможем? Уж точно не моей бабушке! Она много лет делала все, чтобы избавиться от клейма узницы, но разве мы не навесим его снова, если попросим ее провести опознание? Я думаю о Джозефе, о Райнере — как бы там его ни звали… У каждого своя история, каждый скрывает свое прошлое в целях самосохранения. Некоторым удается сделать это более тщательно, чем остальным.

Но разве можно жить в мире, где все не те, кем кажутся?

Молчание повисло между нами, заполняя собой салон арендованной машины. Я вздрагиваю, когда навигатор велит нам поворачивать направо, на шоссе. Лео крутит радио.

— Может быть, музыку послушаем?

Он морщится, когда машину заполняют звуки рока.

— Плохо, что нет проигрывателя с компакт-диском, — говорю я.

— Я все равно не умею с ним обращаться. У меня в машине такого нет.

— Нет проигрывателя? Вы шутите? А на чем вы ездите? На «Жестянке Лизи»?[52]

— У меня «субару». И кассетный магнитофон.

— Они до сих пор существуют?

— Не судите строго. Я старомодный парень.

— Значит, вам нравятся старинные вещи. — Я заинтригована. — Звезды пятидесятых-шестидесятых, «Ширеллз», «Троггс», дуэт «Ян и Дин»…

— Полегче! — восклицает Лео. — Это не старина. Кэб Кэллоуэй, Билли Холидей, Пегги Ли… Вуди Герман…

— Сейчас у вас крышу снесет, — говорю я, настраивая радио.

Льется голос Розмари Клуни[53], у Лео округляются глаза.

— Невероятно! — восклицает он. — Это бостонская станция?

— Это «Сириус ХМ», спутниковое радио. Новейшие технологии. Относительно новые. А еще сейчас снимают кино со звуком.

Лео ухмыляется.

— Я знаю, что такое спутниковое радио. Просто никогда…

— Не думали, что его стоит послушать? Не опасно жить только прошлым?

— Не опаснее, чем жить настоящим и понимать, что ничего не изменилось, — отвечает Лео.

Я вспоминаю бабушку.

— Она сказала, что поэтому и не хотела рассказывать о том, что c ней произошло. Не видела смысла.

— Я не во всем ей верю, — признается Лео. — Ничего не рассказывать потому, что история повторяется, — это своеобразная самозащита, но обычно находятся и другие причины, заставляющие узников концлагерей хранить молчание.

— Например?

— Чтобы защитить свои семьи. На самом деле это посттравматический синдром. Человек, который пережил подобную травму, не может одни эмоции отключить, а другие — нет. Выжившие на войне выглядят здоровыми, но внутри у них эмоциональная пустота. Поэтому у таких людей не всегда получается наладить связь с детьми и своими супругами — или они сознательно не хотят ее налаживать. Они боятся, что кошмары оживут, что они слишком сильно к кому-нибудь привяжутся, а потом его потеряют. В результате их дети вырастают и ведут себя в своих семьях точно так же.

Я пытаюсь, но не могу припомнить, чтобы папа меня сторонился. Однако он не расспрашивал бабушку о прошлом. Может, бабушка щадила его, храня молчание, а он все равно страдал? Неужели эмоциональная холодность передается через поколение? Я прятала свое лицо от людей; нашла работу, которая позволяет мне трудиться по ночам, одной; позволила себе влюбиться в мужчину, который, точно знаю, никогда не станет моим, потому что никогда не верила, что мне повезет и я встречу человека, который будет всегда любить меня. Я прячусь потому, что урод, или я урод потому, что прячусь? Неужели мой шрам — только часть эмоциональной пустоты, спусковой крючок травмы, которая передается по нашему роду?

Я даже не осознаю, что плачу, пока машина неожиданно не сворачивает через три полосы и Лео не останавливается.

— Простите, — извиняется он, припарковавшись у тротуара. В прямоугольнике зеркала я вижу его глаза. — Глупость сказал. Кстати, не обязательно так происходит. Посмотрите на себя, вы родились совершенно нормальной.

— Вы меня совсем не знаете.

— Но хотел бы узнать.

Кажется, такой ответ смущает Лео не меньше, чем меня.

— Держу пари, вы говорите это всем девушкам-истеричкам.

— Ох, вы вычислили мой метод работы!

Он протягивает мне носовой платок. Кто сейчас носит носовые платки? Наверное, те, у кого в машине кассетный магнитофон. Я вытираю глаза, сморкаюсь и прячу этот маленький квадратик себе в карман.

— Мне двадцать пять лет, — говорю я. — Меня уволили с работы. Мой единственный друг — бывший нацист. Моя мама умерла три года назад, а кажется, будто вчера. У меня с сестрами нет ничего общего. У меня был роман с женатым мужчиной. Я отшельница. Пусть лучше мне удалят корень зуба, чем сфотографируют, — выпалила я, так сильно заливаясь слезами, что началась икота. — У меня даже домашнего животного нет.

Лео склоняет голову к плечу.

— Даже золотой рыбки?

Я качаю головой.

— Что ж, многие теряют работу, — отвечает Лео. — Ваша дружба с нацистом может привести к тому, что его депортируют или экстрадируют как военного преступника. Мне кажется, у вас есть о чем поговорить с сестрами. А еще я готов биться о заклад, что мама гордится вами, где бы она сейчас ни была. Фотографии в наши дни так ретушируют, что нельзя верить собственным глазам. А по поводу того, что вы отшельница… — добавляет он, — по-моему, вы легко поддерживаете разговор.

Я минуту размышляю над его словами.

— Знаете, что вам необходимо?

— Проверить реальное положение вещей?

Лео заводит машину.

— Перспектива! — отвечает он. — Черт с ней, с этой гостиницей. У меня есть мысль получше.

***

Когда не понимаешь язык, на котором говорят окружающие, есть два выхода. Можно бороться с уединением или сдаться. Я позволила молитвам окутывать меня, как пар. Я наблюдала за собравшимися, когда настал их черед читать молитвы, — они, словно актеры, помнили свои роли наизусть. Вот кантор сделал шаг вперед и запел, в мелодии звучали скорбь и сожаление. Внезапно я осознала: с этими же словами росла моя бабушка. Слушала эти же самые мелодии. И все эти люди — пожилые пары и семьи с маленькими детьми; дети постарше, ожидающие свои бар-мицву и бат-мицву, их родители, которые так гордились своими детьми, что беспрестанно поправляли их волосы, трогали за плечи, — их не было бы здесь, если бы все пошло так, как планировали Райнер Хартманн и остальные нацисты.

История не в датах, местах событий и войнах. История — это люди, которые наполняют пространство между ними.

Сперва молятся за больных и выздоравливающих, потом раввин читает проповедь. Еще молятся над халой и вином.

Потом наступает время кадиша — заупокойной молитвы. Молитвы за родных, которые умерли. Я почувствовала, как поднялся сидящий рядом со мной Лео.

— Yisgadal v’yiskadash sh’mayh rabo[54].

Лео поднимает и меня с места. Я тут же впадаю в панику, уверенная, что все только на меня и глазеют — на девушку, которая не знает ни строчки из своей роли.

— Просто повторяйте за мной, — шепчет Лео, и я повторяю незнакомые слоги, как камешки, которые можно спрятать за щеку.