— Письмена уже начертаны на стене[34], сынок, — произнес Сайлас. — Юг отделится независимо от того, станет Линкольн президентом или нет. Горячие головы на Юге никогда не уступят центральному правительству, ущемляющему права штатов. Люди, похожие на твоего дедушку, и техасские плантаторы, создавшие республику, скорее умрут, чем подчинятся какому-либо законодательному органу, разрушающему их образ жизни.

Сайлас полной грудью вдохнул холодного осеннего воздуха. Первое облегчение после летнего зноя. Впрочем, похолодание лишь заострило иглы тревоги, уже впившиеся ему в грудь.

И вновь сын прочел его мысли.

— Почему ты так уверен, что войны не избежать?

— Республиканцы-аболиционисты твердо решили освободить рабов во всех штатах, а Линкольн не менее твердо решил не допустить разделения страны. Юг верит, что имеет законное право сохранить рабство на своей территории и конституционное право отделиться. Разные взгляды на одни и те же законы приведут к смертельному противостоянию. Война — неизбежна. Север победит.

Томас заерзал в седле. Он очень волновался за отца.

— Почему?

— Потому что у Севера есть все, чего не хватает Югу.

Сайлас отмахнулся от назойливой мухи, которая вилась вокруг его головы. Она мешала ему наслаждаться прохладным ветерком, сдувающим пот с его лица.

— На Севере сосредоточены промышленность, железные дороги, заводы и почти нескончаемый источник людских ресурсов, поток иммигрантов, приплывающих туда из Европы. На Юге почти нет больших городов. Железнодорожная сеть не развита. Иммигрантов мало. Заводов — еще меньше. Все эти факторы заработают против нас, когда начнется война с Севером.

— А что будет после?

Сайлас отпустил поводья коня, позволив животному щипать скудную траву. Мужчина укорял себя в том, что Томас, несмотря на свои двадцать три года, плохо осведомлен о взрывоопасной социальной ситуации, угрожающей его будущему. Томас не интересовался ничем, кроме выращивания хлопчатника. Сын с религиозным почтением читал «Земледельца», периодическое издание, которое печаталось в Нью-Йорке и предназначалось для занимающихся сельским хозяйством. Он восхищался каждой статьей, посвященной новинкам сельскохозяйственной техники и передовым методам выращивания различных культур. А вот о текущих событиях в политике почти ничего не знал. Прежде Сайлас не хотел засорять разум сына грозными прогнозами, в осуществлении которых весьма и весьма сомневался. Вразрез с советами проницательной Джессики, он даже за ужином, когда вся семья собиралась вместе, избегал тем о назревающем конфликте.

«И что Томас сможет со всем этим поделать?» — спрашивал Сайлас у Джессики.

«Предупрежден — значит, вооружен», — отвечала она ему.

«Вооружен? Чем вооружен?»

«Я имею в виду план спасения плантации от разорения на случай, если начнется война».

Сайлас наблюдал за тем, как мексиканский сокол устремился вниз к земле в погоне за быстро убегающей ящерицей. Мужчина решил, что увиденное им как нельзя лучше символизирует собою приближающийся кризис.

— Линкольн освободит рабов, и плантаторству придет конец, — ответил он сыну. — После этого придет конец и тому образу жизни, который мы все ведем.

Томас, плотно сжав массивные толиверовские челюсти, уставился вдаль. Он хорошо вырос вверх и раздался в плечах. Теперь уже настоящий мужчина, а не юноша, но в памяти Сайласа он все еще оставался зеленым юнцом, простым, доверчивым и наивным, ничего не знающим о мире за пределами Сомерсета. И в этом отец также винил себя.

«Только себя ты должен благодарить за то, что Томас будет жить и умрет за плантацию, — говорила ему Джессика. — Разве не эту страсть ты хотел разжечь в сердце нашего сына?»

«Хотел, но не в урон всему остальному».

«Ему, как и тебе, придется на своем опыте узнать, что земля и выращивание хлопка — не единственное, что есть на свете».

Сайлас тоже умел «читать» мысли сына. Сейчас Томас воображал себе, как Сомерсет, его наследство, земля его отца, все, ради чего он живет, будет разрушено.

— И что же станет с домом? — спросил Томас.

К этому вопросу Сайлас был готов. Именно ради того, чтобы ответить на него, он и поехал вместе с сыном в это уединенное, способствующее раздумьям место. Если начнется война, Томас пойдет воевать. Он не воспользуется своим законным правом единственного сына в семье, не воспользуется богатством своего отца и не заплатит кому-нибудь, чтобы тот пошел на войну вместо него. Именно эта железная уверенность касательно сыновей не давала Сайласу, Джереми и Анри спать по ночам, заставляя подолгу работать в кабинетах для того, чтобы хоть чем-то отвлечься. А их жены в это время лежали без сна в своих постелях. На Сайласа иногда накатывали болезненные видения: сын в самой гуще сражения, где он уязвим для винтовочного выстрела или сабельного удара. Мужчина представлял себе, как Томас попадает в плен, как он там мучится и в конце концов умирает. Кусок не лез ему в горло. Лоб покрывался пóтом. Кровь стучала в висках. Сайлас замолкал на полуслове, когда представлял все беды, поджидающие его единственного сына на полях брани.

«Мы должны дать ему цель в жизни, нечто, ради чего Томас будет беречь себя, нечто помимо нас самих», — предложила мужу Джессика.

«И какую же именно цель?» — уставившись на жену глазами с явными признаками хронического недосыпания, спросил Сайлас.

«Ты должен уберечь любовь всей его жизни».

«Сомерсет?»

«Ты и сам понимаешь, что надо сделать, Сайлас».

«Да, Джессика, благодаря тебе — знаю».

И вот, приняв предложение, сделанное женой уже давным-давно, Сайлас составил план спасения Сомерсета на тот случай, если исчезнет основная сила, питающая его соками жизни. Уверенность в том, что плантация ждет его возвращения, будет поддерживать Томаса. Сомерсет — его тихое пристанище. Видения великого будущего плантации очень сильно поддерживали самого Сайласа на его пути в Техас. Мечта о Сомерсете всегда была его путеводной звездой. Это видение придавало ему храбрости, но в то же время заставляло встречать опасности с осторожностью и терпением. Он никогда не уступал ужасу и отчаянию. Образ земли, которая ждет его, придавал смысла его борьбе и желанию выжить.

Именно эти чувства он хотел поселить в сердце Томаса. Сайлас не собирался потворствовать трусости, желанию оставаться в безопасности любой ценой, но он хотел, чтобы сын вел себя благоразумно, прислушивался к доводам рассудка, не рисковал глупо и необдуманно, уменьшая свои шансы вернуться в то место, которое любит. Перед лицом войны, когда паника, отчаяние или безрассудная храбрость часто берут верх, этого было явно недостаточно, но ничего большего предложить сыну Сайлас не мог. В конце концов ему придется вверить судьбу Томаса Всевышнему.

— Именно с этой целью я пригласил тебя сюда сегодня, Томас. Надо обсудить план спасения Сомерсета.

Спешившись, мужчины спрятались под тенью страдающего от засухи красного дуба. Они расселись на земле. Сайлас принялся объяснять.

Томас внимательно его выслушал, а затем задал вопрос:

— А по-другому нельзя?

Сайлас отрицательно покачал головой.

— Нельзя. Плантаторы Восточного Техаса поперхнутся, когда услышат о моем плане, но уверен, что все, кто захочет спасти хотя бы часть своего имущества, ему последуют.

— Да благословит Матерь Божья всех обездоленных, — произнес Томас.

Сайлас не сдержал легкого смешка.

— Аминь! Господь ведает, что если бы не твоя мама…

Тот случай с Иезекиилем стал поворотным пунктом в жизни Сайласа. Впервые плантатор увидел в чернокожем человеческое существо. Рабы стали для него людьми. Он старался разогнать непрошеные мысли, но некая сильная рука словно схватила его за подбородок и заставила смотреть на рабство уже другими глазами. Теперь Сайлас понимал, что, если не вдаваться в подробности, рабовладение представляет собою освященную законом экономическую систему, заставляющую одну социальную группу людей трудиться ради благосостояния другой без достойного вознаграждения за свой труд. Теперь Сайлас осознавал, что это несправедливо.