Кларри вытащила из шкафа старый географический атлас Герберта. Об этих местах она ничего не знала, несмотря на то что по пути из Индии они проходили Суэцкий канал. Кларри ежедневно молилась о том, чтобы Уилл остался целым и невредимым. Она мечтала о том, чтобы он был ранен — достаточно серьезно для того, чтобы его отправили домой, но не настолько тяжело, чтобы это представляло опасность для его здоровья. Но сколько это «достаточно»? Чтобы он лишился глаза? Ноги? Кларри истязала себя мрачными бесплодными раздумьями. Еще тяжелее ей было просматривать регулярно публикуемые списки убитых и пропавших без вести. Страх узнать роковую новость лежал тяжелым камнем на ее сердце.

В конце концов они получили от Уилла письмо, обильно вымаранное армейской цензурой. Он был жив, здоров и снова находился в Египте. В тот день Кларри отпраздновала эту новость раздачей бесплатных пирожных в чайной. В письме ничего не было сказано о том, куда их направят дальше, но, поскольку война во Фландрии становилась все более кровопролитной, Кларри надеялась, что Уилл останется на востоке.

Число жертв возрастало с пугающей скоростью по мере того, как разгорались летние бои. Армия постоянно нуждалась в новобранцах, и ходили упорные слухи о всеобщей мобилизации. Мужчин обязали пройти медицинское освидетельствование на пригодность к строевой службе.

В один из редких приходов к сестре Кларри застала ее в ужасном состоянии. Олив похудела, вокруг ее глаз лежали темные круги от переутомления. Миссис Брэвис ушла с Джорджем в магазин.

— Мать Джека не берет с собой малышку, — обиженно сказала Олив, качая Джейн на руках. — Говорит, что она слишком беспокойная.

— Джейн подросла, — заметила Кларри. — Тебе не следует волноваться.

— А я волнуюсь! — воскликнула Олив. — Да и как мне не волноваться? Ребенок меня истощает. А что же Джек? Он пошел регистрироваться на призывной пункт.

Она судорожно вдохнула и запричитала, перекрикивая хныканье дочери:

— Я говорила ему: «Не ходи», говорила, что ему нельзя идти на войну! Он нужен в фирме, он — правая рука мистера Мильнера, особенно после того, как трое его работников записались добровольцами. Как я смогу управиться одна, с Джорджем и Джейн на руках? Об этом страшно даже подумать!

— То, что Джек зарегистрируется на призывном пункте, еще не значит, что он должен вступить в действующую армию, — возразила ей Кларри. — Женатые мужчины, у которых есть дети, будут призваны в последнюю очередь. Особенно такие, как Джек, на котором держится работа фирмы.

Кларри умолчала о перебоях с поставками чая, с которыми она столкнулась в последнее время. Запасы на складах подходили к концу, а транспортировка чая по морю из Индии и Цейлона теперь стала слишком опасным предприятием. Там по-прежнему выращивали, собирали и упаковывали огромное количество чайного листа. Но по большей части он скапливался в портах в ожидании кого-нибудь, кто возьмется его перевезти. Вдобавок ко всему, в войсках ощущалась огромная потребность в чае и бóльшая часть поставок уходила на снабжение армии.

Голос Джейн становился все более недовольным.

— Этот ребенок постоянно кричит, — нервно проговорила Олив.

— А ну-ка, дай ее мне, — попросила Кларри, принимая пронзительно пищащий сверток, из которого выглядывало красное личико.

Джейн казалась напряженной и разгоряченной. Кларри ослабила одеяло, в которое она была закутана, и принялась ходить с ней по неприбранной кухне, укачивая и утешая ласковыми словами.

Олив наблюдала за сестрой с несчастным видом.

— Я ничего не успеваю. Видишь, какой тут беспорядок.

— Я думала, тебе помогает миссис Брэвис, — сказала Кларри.

— Ей нужен только Джордж, — вздохнула Олив. — Она ужасно его избаловала. По правде говоря, я бы хотела, чтобы она вернулась к себе домой, тогда мне не пришлось бы готовить еще и на нее. Но этому не бывать: они с Томасом сдали ее комнату рабочему с оружейного завода.

Наконец Джейн утихла. Кларри губами потерлась о ее мокрое от слез личико.

— Почему ты не привязываешь ее к себе, когда чем-то занята? — спросила она. — Так, как это делала Ама и другие женщины кхаси. Тогда малышка будет все время чувствовать тебя. К тому же ей нравится движение.

Олив скривилась.

— Чтобы мать Джека называла меня деревенщиной?

— Какая разница, как она тебя назовет? Ты и все дела переделаешь, и ребенка укачаешь.

Кларри подошла ближе к сестре и тихо добавила:

— Я помню, так делала наша мама, когда ты была маленькой.

Глаза Олив округлились.

— Правда?

Кларри кивнула.

— Она привязывала тебя к своей спине, когда мы отправлялись в деревню или поливали цветы на веранде. И даже ходила так по магазинам в Шиллонге. Наверняка местные дамы тоже по-разному ее называли, но она не обращала на них внимания.

Кларри улыбнулась нахлынувшим воспоминаниям.

— О чем ты думаешь? — спросила Олив. — Расскажи.

— Помню, мама говорила, что ей нравится чувствовать твое сердцебиение. Так она знала, что с тобой все в порядке, — сказала Кларри. — Я спрашивала: «Бьется ли сердце у малышки?», и она отвечала: «Да, бьется исправно, спасибо».

На усталых глазах Олив заблестели слезы. Кларри осторожно положила Джейн ей на руки.

— Делай то же самое со своей девочкой, — посоветовала она, — и она будет меньше тебя беспокоить.

Кларри ушла, пообещав снова навестить сестру, когда появится такая возможность. Однако в этом году она была занята в чайной больше, чем обычно. Цены повышались, и два человека из ее персонала уволились: Дина родила ребенка от своего возлюбленного, с которым они спешно поженились перед тем, как он ушел добровольцем на флот, а Грейс предпочла более высокооплачиваемое место на заводе, выпускающем артиллерийские снаряды. Кларри становилось все труднее находить сиделок для ухода за Гербертом, поскольку их теперь много требовалось в госпиталях. Салли неожиданно ушла, решив выйти замуж за клепальщика, приехавшего из Шотландии работать в ремонтных мастерских. Подруга Кларри Рэйчел сочеталась браком с сержантом Ирландской бригады Тайнсайда и, к огорчению Кларри, переехала в Саут-Шилдз.

Однажды холодным сырым ноябрьским вечером Кларри, вернувшись, застала дом погруженным во мрак. Она задержалась на работе, поскольку чайная была полна приезжих рабочих, которые не хотели расходиться по своим переполненным временным баракам, построенным при доках для их расселения. Кларри знала, что миссис Хендерсон ушла в шесть часов вечера, но надеялась, что молодая сиделка, нанятая в агентстве, дождется ее возвращения.

Кларри переступила порог и, включив свет, сообщила о том, что вернулась. Она не стала снимать пальто, потому что в нежилых комнатах первого этажа было холодно, и стала подниматься по лестнице.

В спальне никого не оказалось, и постель была не разобрана. Сиделка не уложила Герберта в кровать, но окна при этом были занавешены. Кларри поспешила в кабинет.

— Герберт! — позвала она.

Угасающие угли в камине свидетельствовали о том, что здесь недавно кто-то был. У Кларри замерло сердце. Одеяло, которым обычно укрывали Герберту ноги, было сброшено на пол. Но где же он может быть? Без посторонней помощи он не мог никуда уйти. Кларри бегала из комнаты в комнату, разыскивая его.

Дверь в ее собственную, давно нежилую спальню была распахнута настежь, и в незанавешенное окно с улицы лился тусклый свет. Кларри быстро прошла через комнату, чтобы задернуть шторы, прежде чем включить свет, и споткнулась. Чтобы не упасть, она ухватилась за спинку кровати. Под ногами валялась трость Герберта. У Кларри заныло в груди. Более не заботясь о светомаскировке, она поскорее включила свет. На полу между кроватью и окном лежал Герберт.

— О боже! — ахнула она, бросаясь к нему.

Он лежал на спине, глядя в потолок. На его шее Кларри нащупала слабый пульс.

— Герберт, ты меня слышишь? — крикнула она. — Пошевелись!

Ответа не последовало, только его глаза посмотрели на нее.