— Ну, плыви же, смелее! — позвал ты, простирая к ней руки.

Она медленно поплыла к тебе, а приблизившись, тихо сказала:

— Здесь просто рай.

Она держалась на воде, слегка передвигая руками и ногами, и прислушивалась к необычной тишине и покою. Ты согласно кивнул.

— Это наш рай, — прошептал ты. — Здесь ничто не может помешать нашей любви. Здесь мы настоящие, такие, какие есть, и ты только моя. И если нас ждет ад, что ж, будем жить и радоваться жизни сейчас, потому что это единственный рай, который нам дано познать. Если же попадем в круг к сластолюбцам[39], достаточно, чтобы ты была со мной, и мне не страшен ад. Я хочу, чтобы ты это знала.

Вы только посмотрите на него: Ромео новой формации!

— Бог не так глуп, чтобы не знать, что для нас единственным наказанием может быть только разлука.

— Тогда надеюсь, что он будет великодушен, зная, что без тебя я сойду с ума. — Грустная улыбка появилась на твоем лице при этих словах.

Тогда она сказала:

— Знаешь ли ты другие слова, чтобы описать то, что я испытываю к тебе? Те слова, которых у меня больше не хватает.

Господи!

На пляже вы любили друг друга страстно, неистово, не беспокоясь о том, увидит ли вас кто-то. Ты никогда еще не занимался любовью с вывалянной в песке девушкой. Это немного раздражало, но с Сельваджей все становилось прекрасным и удивительным.

Ты, конечно, никогда не забыл бы этот вечер. Чуть позже, как только ваша жажда любви была утолена, вы лежали обнявшись, лицом друг к другу, а мягкий лунный свет ласкал ее идеальное, панированное в песке тело. Ты то ли видел, то ли тебе казалось, как молочный луч будто лизал ее бедра, стекая неощутимой струей, едва касаясь, ласкал ей грудь; будто природа и сама ночь хотели защитить ту, которую ты любил всем сердцем, прикрыв ее своими неземными покрывалами.

— Сельваджа! Джованни! Просыпайтесь! Джови! Сельваджа! Пора вставать!

В полудреме ты слышал голос матери, и вначале тебе даже показалось, что это далекое эхо, которое никогда не долетит до тебя.

Но потом ты понял, что это был не сон, а явь, пророческий день настал.

Когда мама влетела в твою комнату и ринулась первым делом к окнам, открывая жалюзи, ты инстинктивно спрятал голову под покрывало, но уже по опыту знал, что этот номер не пройдет. Естественно, секунду спустя ты почувствовал, как простынь съезжает куда-то и услышал, как твое имя «Джованни» грохочет буквально повсюду. Мама выхватила у тебя из рук подушку, которой ты пытался отгородиться, и поток света резанул тебе по глазам. Ты запротестовал, но слабо, прося оставить тебя в покое, но она была непреклонна: нужно было подниматься, блин, завтрак был готов и нельзя было терять ни минуты. Потом мама сказала, нет, приказала будить твою сестру, из комнаты которой не исходило никаких признаков жизни. Ты встал, оделся и потащился в коридор.

Ты думал найти ее еще в постели, но она, на удивление, уже встала и, более того, оделась. Совсем просто: джинсы, черная футболка и кроссовки. Она выбирала ожерелье.

— Доброе утро, милая, — сказал ты, привлекая ее внимание.

Сельваджа повернулась на твой голос и слегка улыбнулась, но за улыбкой ясно просматривались беспокойство и напряжение.

После Мальчезине, ты же знаешь, последние дни перед школой пролетели как одно мгновение, и сегодня, тринадцатого сентября, был первый день последнего, пятого учебного года. О, вы много говорили об этом: Сельвадже очень не хотелось идти в школу, потому что вам пришлось бы расставаться на целую вечность, как она говорила, а необходимость знакомиться с другими людьми не прибавляла ей хорошего настроения. Конечно, для тебя тоже было весьма болезненно разрывать ставший уже привычным для вас ход жизни. Но все-таки ты понимал, что вы ничего бы не изменили, если бы плакались друг другу в жилетку.

До первого звонка был еще час или около того, и для вас это было, как обратный отсчет, который с каждой минутой делал ожидание, и без того тревожное, еще более невыносимым.

— Как я выгляжу? — спросила она, одновременно поправляя тебе непослушную прядь.

Она покрутилась вокруг себя и выжидательно посмотрела.

— Ты как всегда великолепна, — вздохнул ты. — И не забивай себе голову. Все будет хорошо.

— Мне немного страшно, — призналась она, напряженная, закрывая ящичек для бижутерии с рассеянным видом.

Ты широко улыбнулся:

— Не нужно бояться. Спустишься со мной? Завтрак уже на столе.

Ты направился к лестнице, а мама опять принялась звать вас:

— Джонни!

Ты остановился и повернулся к ней.

— Ты не поцелуешь меня, — спросила она, почти стесняясь, — прежде чем мы выйдем отсюда?

— Господи, ну, конечно, — поспешил ответить ты и привлек ее к себе.

Вы целовались страстно, будто хотели утолить жажду быть вместе на все то время, что придется провести порознь. И даже когда мать перестала звать вас, ты все еще не выпускал ее из объятий, будто хотел бросить вызов времени, которое так неумолимо бежало прочь.

— Все будет замечательно, — шептал ты, ободряя ее. — Ничего не бойся. Вот увидишь, ты почувствуешь себя в своей тарелке, ты легко найдешь друзей, и все будет хорошо. В конце концов, что тебе за дело? Как бы плохо ни было, тебе надо просто перетерпеть несколько утренних часов!

Ты пытался приободрить ее, она всхлипнула. Вероятно, это был ее ответ.

Мама вызвалась подвезти вас до школы. Вы оба сидели на заднем сиденье, каждый глядя в свое окно, и ты чувствовал, как рука Сельваджи лежит на твоей. Ты сжал ее руку, чтобы придать ей силы и уверенности, и тебе показалось, что она успокоилась.

Некоторое время спустя вы остановились напротив старинного здания, перед которым уже роилась куча студентов. Они смеялись, разговаривали, делились на группы, зажигали и гасили сигареты в ожидании звонка.

— Иди, Сельваджа, удачи тебе! — сказала мама с обычным боевым напором.

Твоя сестра бросила на тебя последний взгляд, ты улыбнулся ей в ответ. И она, кивнув на это немое ободрение и махнув маме рукой, перешла через дорогу, идя навстречу новой жизни.

Тебе казалось, что разговоры твоих друзей, в которых еще несколько месяцев назад ты с удовольствием принял бы участие, были не чем иным, как пустой, бессмысленной болтовней. Одно время тебя интересовали мотоциклы, девушки из параллельного класса, вечеринки и футбол, даже политика иногда. Куда все это ушло? Почему ничего не осталось? Любое слово, которое нельзя было связать с Сельваджей, становилось пустым бормотанием, на которое не стоило тратить время. «Что же это была за любовь?» — спрашивал ты себя, делая вид, что слушаешь напутственные выступления преподавателей. Тебе не было никакого дела до программы, которую надо было пройти до февраля.

Ты думал о Сельвадже, спрашивал себя, что она чувствовала в этот момент, что делала, нравилось ли ей в новом классе. Ты полагал, что нравилось, ты представлял ее окруженной новыми товарищами, которые ее еще не знали и с любопытством рассматривали, делая комплименты или восхищаясь ее ожерельем, которе ты ей подарил. «В самом деле, — говорил ты сам себе, — не было причины беспокоиться о ней: в новой школе не было ничего опасного. И к тому же, разве такую, как она, можно было не полюбить?»

На перемене ты вышел во двор школы, где студенты собирались обычно, чтобы покурить. Ты зажег свою «Camel light» (отличное все-таки изобретение — никотин) и сделал первую затяжку, когда твой сотовый в заднем кармане джинсов стал подавать признаки жизни.

— Привет, любимый, — в трубке раздался голос Сельваджи, немного выводя тебя из равновесия. — Как дела?

— У меня — ничего. А у тебя?

— Тоже. Наверное. Ничего не случилось, ни ужасного, ни замечательного. Обычный школьный день, как и всегда. Я расскажу тебе дома, не переживай за меня, о’кей?